Венедикт Ерофеев «Москва – Петушки», или The rest is silence [litres]

С первых слов «Москвы – Петушков» мы поставлены перед фактом существования двух уровней бытия. Кремль с его духовным, историческим и политическим значением – «не-правды на земле» – символ земной реальности и истории. Олицетворением иной жизни являются Петушки – земной Эдем, созданный Веничкиным воображением. Два мира связывает промежуточная станция – Курский вокзал. Внутренне герой расколот.

В. Е. не видит (или не хочет видеть) Кремля, то есть ту реальность, в которой все живут. В этом исходный пункт его осознанного и подтвержденного позднее отличия от окружающих: «Все, о чем вы говорите, все, что повседневно вас занимает, – мне бесконечно посторонне» (144). Путь героя, носящий то эпический размах: «…с севера на юг, с запада на восток…», – то характер совершенно безалаберный: «насквозь и как попало», – проходит по иным осям, чем у всех других людей (123). Начало книги застает В. Е. в Москве. Неизбежность движения к Курскому вокзалу контрастирует с безнадежными поисками Кремля: «Все равно ведь, думаю, никакого Кремля я не увижу, а попаду прямо на Курский вокзал» (123). Причина этой неизбежности – внутренняя потребность героя: «Мне ведь, собственно, и надо было идти на Курский вокзал…» (124). В. Е. стремится уехать из Москвы, из мира Кремля в Петушки. Но, выйдя на привокзальную площадь, герой неожиданно говорит себе: «Скучно тебе было в этих проулках, Веничка, захотел ты суеты – вот и получай свою суету…» (125). Рассыпанные в тексте цитаты позволяют говорить о библейском значении слова «суета» в устах В. Е. «Господь знает мысли человеческие, что они суетны» – сказано в Псалтири (93: 11). Суета – попытка выжить в мире Кремля, вообразив существование несуществующей реальности, уйдя в мир собственной иллюзии. В том, что именно на площади он отдает себе отчет в безнадежности этой попытки, нет ничего удивительного. И по пути в Петушки он связан с пространством площадей, которые нужно преодолевать. Площадь – символ суеты, торговли, обыденности, предельно чуждой духу. Эта мысль особенно отчетливо проступает в восклицании Розанова: