Стамбульский бастард [litres] [The Bastard of Istanbul]

Сидевший в кресле у окна Мустафа взглянул на мать поверх газеты:

– А как насчет оппозиционной партии? Социал-демократы?

– Без разницы, – последовал ответ, – они все – шайка обманщиков. Все политики – продажные твари.

– Все было бы иначе, будь у нас в парламенте больше женщин, – подключилась к беседе тетушка Фериде, облаченная в подаренную Роуз футболку с надписью: «I love Arizona».

– Мама права. Если меня спросить, в этой стране есть единственная достойная доверия организация, и это – армия, – заявила тетушка Севрие. – Слава богу, есть наша турецкая армия! Если бы не она…

– Да, но они должны разрешить женщинам служить, – перебила ее тетушка Фериде, – вот я лично пошла бы.

Асия перестала переводить для сидевших рядом с ней Роуз и Армануш и, хохоча, сказала по-английски:

– Одна тетка у меня феминистка, другая – непоколебимая милитаристка. И они прекрасно ладят. Вот дурдом!

Вдруг бабушка Гульсум, неожиданно встревожившись, обернулась к сыну:

– А ты, дорогой? Ты когда собираешься отслужить?

Роуз, которая, несмотря на мгновенный перевод, с трудом следила за разговором, повернулась к мужу, хлопая глазами.

– Обо мне не волнуйся, – сказал Мустафа, – мне не придется служить полный срок, надо только оплатить небольшой штраф и предоставить им свидетельства того, что я живу и работаю в Америке. Все ограничится базовым курсом. Месяц, не больше.

– А для этого не установлен крайний срок?

– Да, конечно, – ответил Мустафа, – надо пройти курс, пока не исполнится сорок один.

– Ну, тогда тебе надо пойти в этом году, – сказала бабушка Гульсум, – тебе ведь сейчас сорок…

Тетушка Зелиха, сидевшая на другом конце стола и красившая ногти блестящим вишневым лаком, подняла голову и неожиданно прошипела, метнув на брата злобный взгляд:

– О, какой роковой возраст! В этом возрасте умер твой отец, и дед, и прадед тоже… А теперь тебе самому сорок стукнуло. Ты, наверное, места себе не находишь, братик… Так близко подойти к смерти…

Повисла такая тишина, что Асия невольно сжалась.

– Как ты можешь так разговаривать с братом? – Бабушка Гульсум встала, держа в руках блюдо с рисом.

– Я могу говорить, что мне угодно и кому угодно, – передернула плечами тетушка Зелиха.

– Ты меня позоришь. Убирайся, милочка! – рявкнула бабушка Гульсум низким стальным голосом. – Немедленно убирайся из моего дома!

Так и не докрасив два ногтя, тетушка Зелиха оставила кисточку в бутылочке с лаком, отодвинула стул и ушла.