Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Действительно, если присмотреться, то чаще всего гротескный эффект возникает там, где Шаров совмещает – не примиряя – исторические феномены, казалось бы, не имеющие отношения к священной истории, и их интерпретацию (движущую события) с религиозной точки зрения. Скажем, большевистский террор может пониматься и как подготовка к федоровскому воскрешению мертвых (потому-то на расстрельных делах и пишется «Хранить вечно»), и как осуществляемый Апокалипсис, и как борьба с Антихристом посредством стахановского производства праведников и мучеников. Ярким примером скрытого, но тем не менее мощного гротеска, основанного именно на невязке планов, становится история Веры Радостиной – главной героини «Старой девочки».

Почему все НКВД и лично Сталин так озабочены тем, что какая-то женщина, пусть явно незаурядная и когда-то близкая к власти, решает погрузиться в собственное прошлое, читая день за днем свои дневники? Почему в этом ее решении видится вызов всему строительству социализма? Почему сам Сталин убежден, что Вера идет к нему – к тому моменту в прошлом, когда между ними мог возникнуть роман, а она стала убеждать его, что он живой бог и не может быть нормальных отношений между земной женщиной и живым богом? Да потому, что она не просто Вера Радостина – а аллегория веры. Недаром и мужчин, затронутых Верой и, как правило, влюбленных в нее, Шаров называет «народом Веры» (ср. выражение «народ веры» в его интервью136). Сталин надеется не столько на личное счастье с Верой, сколько на возвращение народу веры, разрушаемой государственным насилием: