Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Но зачем оправдывать террор? Зачем подводить под массовое уничтожение людей, пытки, страдания, унижения мифологическую основу? Может быть, для того, чтобы спародировать советскую теологию насилия? Такая версия возможна, тем более что в романах Шарова предостаточно иронии и даже сарказма по отношению к оправданиям насилия, и само собой, далеко не всякого персонажа его романа следует воспринимать как рупор авторских мыслей. Но в то же время вряд ли стоит читать его романы в духе соц-арта с христианским акцентом. Сложная, многоступенчатая форма его нарративов воссоздает философский поиск истины, работу историка, собирающего свидетельства и постепенно, шаг за шагом достигающего понимания, – работу абсолютно серьезную и уважительную, несмотря на фантастичность проступающих в ходе этих интеллектуальных раскопок мифологических нарративов.

Чтение же историософской эссеистики Шарова, собранной в двух книгах – «Искушение революцией» (2009) и «Перекрестное опыление» (2018), – убеждает в том, что сюжеты его романов лишь гротескно воплощают то, что ему самому представлялось метасюжетом русской истории – истории культуры, основанной на мессианском отношении русских к себе и своей земле, на сакрализации власти и провиденциальном понимании исторического времени. Иначе говоря, революцию и террор, по Шарову, невозможно объяснить иначе, чем в мифологическом контексте. Они не прагматичны, а провиденциальны по своим стратегическим целям.

И хотя иногда кажется, что шаровская историософия опоздала лет на пятьдесят, если не больше, при ближайшем рассмотрении она перекликается с «политической теологией» Карла Шмитта, которая, как отмечает современный исследователь, обрела новое дыхание в современную, постсекулярную эпоху: «…теология стала рассматриваться как фундамент всякой политической мысли – в качестве исторической подкладки той или иной концептуальной системы… Постсекулярный бог, вернувшийся после собственной смерти то ли в образе неисчезающей тени, то ли в качестве пустого означающего, получает второе дыхание, а точнее, политическую власть»124.