Карьеристы [Роман, рассказы]

Жена озирается. Неужто так и стоять посреди избы? Ждать? Мерзнуть? Стариковские прихоти не разберешь.

Сходить в хлев, что ли? Взглянуть, не отелилась ли, часом, буренка? Но во дворе такой холод! Махнула рукой и задула лампу. Снова забралась в постель и накрылась теплым одеялом. В случае надобности снова встанет. В постели такая благодать. Повернулась на другой бок и вмиг заснула.

А больной пригорюнился, глаз не сводит с трепыхающегося язычка пламени, тихо постанывает и чувствует, как черной тенью крадется к нему смерть.

За окном темно, ни звука. На стене тикают ходики. Считают небось его последние часы. Эти драгоценные часы жизни текут медленно и монотонно, как капли падают с крыши. «Умру — не умру, умру — не умру», — лениво и тягостно ворочается в стариковском мозгу. Валюлис думает, веки слипаются, и сладкий сон является к нему, недужному, как легкий вешний ветерок.

Утро. Жена вскакивает с постели — проспала! Накладывает на себя какую-то хламиду, зажигает лампу. Но что такое?! Такого Валюлене и ждать не ждала. Будь у человека нервы из железа, и они бы не выдержали. Валюлис спит, голова его откинута назад, он тяжело дышит, а свеча, почитай, вся сгорела. В горсти только огарочек и остался, словно для того, чтоб хозяйку еще пуще разъярить.

Капли воска на холстине, на краю кровати. Если так пойдет, на него, негодника, свечей не напасешься. А когда соизволит отдать богу душу, и свечки не сыщешь в изголовье поставить. Ровно дитя — так недолго и самому сгореть. Надо же, уснуть с погребальной свечой в руках! Такого рохли в жизни не сыскать. Чем дальше Валюлене рассуждает, тем больше ей хочется на ком-нибудь выместить свою злость.

— Стыда у тебя нет, отец! Ведь, не ровен час, сгореть мог!

Валюлис открывает глаза, тускло глядит на осерчавшую супругу и снова жмурится. Затем поднимает руку, делает два-три взмаха и бессильно опускает на постель. Между тем эти взмахи насторожили Валюлене. Они прозвучали для нее куда убедительней, чем все его уговоры. Брань, которой она так хотела попотчевать старика, повисла на устах, и жена ласково спросила:

— Худо тебе, отец?

— Худо, ой худо…

Валюлис застонал так горестно и глухо, словно стон его вырвался из-под земли, но вскоре снова заснул.

Да, шутки в сторону, начались серьезные дела. Никакого сомнения — конец Валюлиса близок. В таком состоянии она мужа еще не видела. Теперь Валюлене всеми фибрами ощутила, как к его кровати приближается смерть, и жалость клещами сжала ее сердце. Все вдруг преобразилось, казалось совсем не таким, как ночью, когда она зажигала свечу. Ночью были только цветочки…