Our golden years (СИ)

— Вас оставить?..

— Нет!! — В голос. — Он думал, Сохатый, я в ахуе! — Саркастично выплюнул Блэк. — А что дальше? Ты взбесишься посреди коридора, и у тебя хвост отрастёт?

— Я прямо сейчас взбешусь, — чуть ли не сталкиваясь лбами.

— А я прямо сейчас вас оставлю, — поднял ладони Джеймс и свалил подальше, запихнув ничего не подозревающего и выходящего из ванной Питера обратно внутрь.

Они с Блэком, проводив дезертира взглядами, синхронно вернулись к своему занятию. Но почему-то прыть у обоих поубавилась, и они в замешательстве снова взглянули на дверь ванной.

— С каких пор он нас «оставляет»?

— Видимо, это из-за смены парадигмы наших отношений.

— Видимо, — хмыкнул Блэк. — Вернёмся к баранам. Какого хрена, Римус? — Уже вполовину от былой агрессии.

— Не знаю, честно, — ненароком потупив в пол. — Я сказал всё, что знал. Хвост у меня не отрастёт, меняется только цвет глаз, если я вспылю. Это не так важно.

— Это важно! — Ударил Блэк по подоконнику так, что он вздрогнул. — Всё, что с тобой происходит, важно. Почему мне, блядь, надо это объяснять? — Римус отвёл взгляд, и тот за подбородок повернул его на себя. — В глаза смотри. Как я смогу помочь, если ты опять отмалчиваешься?

— Прости, просто… — тут ты не сможешь мне помочь, — я не хотел тебя волновать, пока сам не пойму что к чему. Сириус, ты поможешь мне, если не выкинешь завтра никакой херни и останешься в спальне, — в серых глазах вспыхнуло ожидаемое возражение, — со мной ничего не случится. Волк кусал и рвал себя, когда я сам терзался из-за всякого. Сейчас я типа счастлив, — Блэк прищурился, мол, типа? — Я не собираюсь умасливать твоё эго, — Блэк жизненно необходимо цокнул, но наконец усмехнулся. — А даже если я и поранюсь… что ж, — склонил он голову, — тебе нравятся мои шрамы.

— Не используй мои пристрастия против меня, — зачесал тот волосы назад. — Как ты меня бесишь…

— Сириус, — с нажимом.

— Ладно. Без херни, — твёрдо буркнул Блэк, — но тебя это тоже касается. Сохатый, выходите уже! — Окликнул тот, не позволив Римусу даже ответить.

И слава Годрику, потому что лгать не хотелось.

Лгать, недоговаривать… Римус сам не придерживался своего же нововведённого принципа. И как бы тупо ни звучало, оправдание «это не то» сюда подходило как нельзя кстати.

Он мог быть откровенным с Сириусом во всём, но только не в этом аспекте. Сириус сам не желал знать всех подробностей. Это было видно по его самой первой искренней реакции, когда Римус сказал, что зверь проснулся посреди цикла, в Хогсмиде, это было видно и сейчас. Его пугали проявления волчьих повадок, потому что в душе Сириус не понимал, что должен делать. Он закрывал глаза, играл роль, уверял и себя, и его, что Римус не животное.

Но правда, как всегда, посередине и, что погано, в словах Элерса. Он зверь и человек.

С пробуждения волка Римус прочувствовал это сполна. Нечеловеческие инстинкты, гипертрофированное чутьё, постоянный голод, жажда. Он уже легко распознавал те запахи, которые как бы никто не хочет распознавать, и теперь ему даже было известно, кто с кем спит из преподавательского состава.

Сириусу необязательно знать об этом. Насколько бурлят в нём низменные потребности, насколько Римус теперь легко видит его насквозь в Большом зале, когда тот намеренно не смотрит на слизеринский стол. Насколько теперь отчетливо он чувствует всё, что тот прячет под беззаботным амплуа, слышит его срывающееся сердце, когда они наедине. Сириусу нужна эта иллюзия, как самозащита. Хотя бы одна стена, за которой он может спрятаться даже от него.

И это лишь жалкая горсточка взятых с верхушки причин, не дающих Римусу быть с ним полностью откровенным.

Заставив Поттера поклясться, чуть ли не положив руку на Нимбус, что они не увяжутся за ним и, если надо будет, вырубят Блэка сонным заклинанием, он спустился в больничное крыло за мадам Помфри, которая проводила его до хижины. Хвост не предложил составить ему компанию, но Хвоста никто и не просил. От одной крысы толку мало — что есть, что нет.

Естественно, вслух этого никто не произнёс.

Когда дверь за целительницей закрылась, до начала обращения ещё оставалось время. Римус использовал его по назначению — разделся, сложил аккуратно одежду и закурил, развалившись на старой софе и абстрагируясь от мелкого копошения насекомых в обивке, раскаляющихся суставов и ускорившегося в несколько раз кровообращения, разгоняющего ртуть по сосудам. Просто мир да грёбаная благодать. А затем, словно окончательно приняв жизнь, выпавшую на его долю, в последний раз затянулся, потушил бычок о сломанный столик и, опустившись на пол, приготовился к вывиху двухсот костей в его теле.

И полнолуние прошло совсем по-другому. Раздирающая агония, боль до потери сознания, конечно, не пропустили свой ежемесячный визит, однако волк будто взял часть их на себя. По крайней мере, впервые он не ощущал, что проходит через всё в одиночестве, от которого его не спасали даже Мародёры. И очнувшись, ещё не открыв глаза, Римус вдруг обнаружил, что так же частично, но помнит отрывочные кадры, заснятые ярко-жёлтыми глазами волка. Вот только кадры эти никак не вписывались в задуманный сценарий.