Неоновые Боги [ЛП]

— С каких это пор ты позволяешь этому останавливать тебя?

Я смеюсь. Это происходит немного неровно, а затем перерастает в звук чистой радости.

— Ты прав. — Я немного покачиваюсь рядом с ним. Я с трудом могу поверить, что все кончено.

Или не закончилось, а только началось. Такое чувство, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я не могу перестать прикасаться к нему, убеждая себя, что он здесь, что это происходит.

— В таком случае, у меня есть вопрос.

— Ага. — Он отстраняется достаточно, чтобы я могла видеть, как он ухмыляется. — Спрашивай.

— Ты любишь меня больше, чем свои драгоценные полы?

Он смеется. Насыщенный звук, который, кажется, заполняет комнату вокруг нас.

Аид опускает голову, пока его губы не касаются моих.

— Я определенно люблю тебя больше, чем мои драгоценные полы. Но я буду настаивать, чтобы

ты воздерживалась от истекания кровью на них в будущем.

— Я не даю никаких обещаний.

— Нет, я и не жду от тебя этого. — Он целует меня. Прошло меньше суток с тех пор, как я в

последний раз касалась его губ своими, но мне кажется, что прошло гораздо больше времени. Я прижимаюсь к нему и нетерпеливо открываюсь, чтобы поцеловать глубже, растворяясь в ощущениях, в совершенстве этого момента.

По крайней мере, до тех пор, пока он не поднимет голову через несколько секунд.

— Если мы не остановимся, то опоздаем на пресс-конференцию.

— Они могут пойти к черту.

Он снова издает этот восхитительный смех.

— Персефона, я от всей души не хочу снова оказаться в списке дерьма твоей матери, особенно

из-за чего-то предотвратимого.

Он прав. Я знаю, что он прав. Я запускаю пальцы в его волосы и слегка дергаю.

— Обещай мне, что сегодня вечером мы запрем двери, выключим наши телефоны и распылим

репеллент «Гермес». Я хочу, чтобы ты принадлежал только мне.

— Ты заключила со мной выгодную сделку.

На этом мы неохотно расстаемся. Большая часть моих вещей все еще здесь, так что я делаю все возможное, чтобы скрыть синяки Аида, а темные очки делают все остальное. Он одет в черный костюм и выглядит как злодей, выходящий на улицу в сумерки. Мы держимся за руки всю дорогу до пресс-конференции.

Остальные Тринадцать человек и их семьи собрались в одном из дворов, окружающих башню Додона, все одеты безупречно. Трое детей Зевса, оставшихся на Олимпе, все одеты в черное, их лица старательно пусты. Мои сестры стоят позади моей матери. Я в последний раз сжимаю руку Аида, прежде чем направиться в их сторону. Он крепче сжимает мою руку.

— Останься.

— Что? — Я оглядываюсь вокруг. — Но…

— Будь моей, Персефона. Позволь мне быть твоим. На публике и в частном порядке.

Я смотрю на него снизу вверх, и действительно, есть только один ответ, и он трепещет у меня в груди, как пойманная птица.