Перекресток версий. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» в литературно-политическом контексте 1960-х — 2010-х годов
- Автор: Бит-Юнан Юрий Геваргисович, Фельдман Давид Маркович
- Год: 2017
- Язык: русский
- Год: Неолит
- ISBN: 978-5-9909479-4-8
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Перекресток версий. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» в литературно-политическом контексте 1960-х — 2010-х годов». Краткое содержание книги:
Книга предназначена историкам, филологам, политологам, журналистам, а также всем интересующимся отечественной историей и литературой XX века.
Кстати, в РГАЛИ из архива ФСБ РФ попали не только материалы, изъятые у Гроссмана. Есть и, как говорят архивисты, отложившиеся в фонде.
Относится к таковым и подборка вырезок из периодических изданий. Это статьи о Гроссмане, печатавшиеся на исходе 1980-х годов. Значит, в КГБ чуть ли не до распада Советского Союза был «вопрос на контроле».
Результаты анализа материалов, переданных из ЦА ФСБ, позволяют объяснить ряд противоречий в комплексе мемуарных свидетельств. Правда, объяснения можно пока формулировать лишь в форме гипотез.
Начнем с основного свидетельства, приведенного в автобиографической книге Войновича. Это приложение к основному тексту — письмо, адресованное Боннэр: «Вот тебе вкратце полная история того, как рукопись попала ко мне и что было дальше».
Войнович, как отмечено ранее, сообщил, что рукопись получил от Липкина, ее пришлось фотографировать без помощников, вот и не был уверен, качественна ли копия. И «стал думать, кто и где мог бы сделать дубль. Кто — я так и не придумал, а где — я решил, что из диссидентских домов надежнее вашего нет».
Общие знакомые были. Взяв одного из них в качестве сопровождающего, Войнович, по его словам, отправился к Сахарову и Боннэр. О самой процедуре копирования не сообщается в письме. Сказано только, что «на Запад попали две пленки: одна моя, другая ваша».
На письмо Войновича ссылается и Боннэр в мемуарах о Сахарове, опубликованных журналом «Знамя». Как говорится, показания совпали. Это, однако, не означает, что все так и было.
В книге Войновича письмо не датировано. И Боннэр в мемуарах тоже дату не указала. Это странно.
Осталось неясным, когда и в силу каких причин Войнович решил письменно рассказать Боннэр цитированную выше историю. Да и сама версия сомнительна: ведомый диссидент отправился в гости к другому, еще более известному, прихватив тысячестраничную рукопись арестованного романа. Словно бы и не подозревал о возможности слежки.
Подчеркнем вновь, что «верится»/«не верится» — не аргумент. Но есть и другие.
Допустим, Войнович рискнул. Как раз ему решимости не занимать. Но ведь и здравого смысла тоже. Рукопись не стал бы опасности подвергать.
Предположим, отправился к Сахарову без рукописи, договорился о копировании, а потом и материал передал — с кем-либо из друзей или знакомых. Это более вероятно. Однако такой вариант не описан в книге Войновича.
Неважно, верен первый вариант или второй. Тут важно, что происходило до сих пор не объясненное.
Копии гроссмановской рукописи, отправленные, по словам Войновича и Боннэр, только Максимову как редактору «Континента», попали в редакции посевовских журналов. Такое не должно было случиться.
Допустим, редакторы эмигрантских изданий договорились. Максимов, не извещая Сахарова, Боннэр и Войновича, передал гроссмановские материалы — все или часть — коллегам из Германии. Потому, соответственно, публикация романных глав началась почти одновременно в трех журналах.
Но осталась еще одна загадка. В редакциях трех эмигрантских журналов поначалу решили, что печатают главы второй книги романа «За правое дело», а потом читатели были извещены о другом заглавии — «Жизнь и судьба».
Одновременность той ошибки нельзя объяснить договоренностью редакторов. И есть три свидетельства: к заграничным издателям попали копии неидентичных рукописей. Такое не могло бы случиться, если Войнович и Сахаров копировали один и тот же экземпляр романа.
Вернемся теперь к цитированной выше дневниковой записи жены Кабанова. Автор, рассказав о сарновском заявлении относительно рукописи Гроссмана, сообщила, что как раз тогда
«приехал из Германии Войнович. Заставила Бена познакомить меня с ним. Спросила:
— Кто фотографировал?
— Сахаров.
Набираюсь наглости, звоню Андрею Дмитриевичу.
— Да, с Твердохлебовым, запершись в ванной, фотографировали листы, но все вышло плохо, оттуда дали знать, что нечитаемо, фотографировали снова…».
Вот на этом месте рассказ Сахарова и прервала жена. По словам Кабановой, раздался «голос Боннэр: Ты все не так рассказываешь… Ты ничего не помнишь… Дай мне трубку. И подробности, подробности — быстрым громким, хрипловатым голосом».
Подробности Боннэр привела и в цитированном выше интервью для немецкого документального телефильма. Яркие, запоминающиеся. Создающие впечатление достоверности. Но в данном случае одинаково важно рассказанное Сахаровым и то, что он не успел рассказать из-за вмешательства жены.