Сибирская эпопея

Но как убедить индейцев сотрудничать? Установленные императорской администрацией правила в случае встречи с аборигенами всегда строги: нападение и использование силы против тех, кого корона рассматривает как новых подданных и будущих налогоплательщиков, строго запрещены. Но Санкт-Петербург гораздо дальше, чем обычно, его представители редки и находятся в Иркутске, Якутске, пусть даже в Охотске – но в сотнях и тысячах километрах от районов промысла. Ситуация изменилась – это больше не острог и его небольшое общество, где каждый видит все преступления конкурентов, это враждебные просторы, где люди рискуют своей шкурой, плавая по несколько лет без заходов в порты, без женщин. Они сами решают, как вернуться нагруженными нежными шкурами каланов или ушастых тюленей, пусть принуждая аборигенов к сотрудничеству, даже если они строптивы или конкуренты.

В 1763 году произошла беспрецедентная по своим трагечеким последствиям стычка между казаками и аборигенами. Три корабля – «Святой Захарий и Елизавета» купцов Кульковых, «Святой Николай» и «Святая Троица» купца Трапезникова остановились против островов Уналашка и Умнак (Лисьи острова). Русские, по своему обыкновению, начали брать заложников (аманатов), чтобы гарантировать безопасность 175 человек экипажей, которые готовились к высадке на землю. По обычаю алеутов, те добровольно уступили – им это казалось формальностью, – и отдали в заложники сыновей вождей (тойонов). В то же время, опасаясь новых изъятий их родовой охотничьей территории, они показали пришедшим, в подтверждение уплаты, чек на ясак от русского капитана, который тот взял в прошлом плавании. Ситуация быстро ухудшилась. Русские моряки пришли в ярость и накинулись на собеседников, причем многих из них убили.

Имевшиеся на борту «Святой Троицы» правила, как и все императорские запреты, говорили без обиняков: «Никаких обид, утеснений и озлоблений [туземцам] не чинить… съестных и харчевых припасов или чего самовольно грабежом и разбоем не брать и не отнимать; ссор и драк от себя не чинить и тем в сумнение тамошних народов не производить под наижесточайшим штрафом и телесным наказанием».7 Но отчет, составленный несколько лет спустя священником Иоанном Вениаминовым, звучит как обвинительный акт его соотечественникам: больше, чем убийства и насилие промышленников над их сыновьями и женами, индейцев возмутило публичное наказание одного из сыновей тойона. Оно вызвало мятеж: «Таковое телесное наказание, сделанное сыну Тоэна, каковому в их быту подвергались одни только Калги (рабы) и безчестные люди и которое как никогда ими не слыханное и не виданное они почли за великое бесчестие и ужаснее самой смерти, оскорбило Алеутов до чрезвычайности»,8 – резюмирует отец Иоанн. Алеуты подождали, пока русские разойдутся по местам охоты, одновременно поднялись и начали убивать гостей по всему архипелагу. С легких лодок, байдарок, они подожгли два корабля и принудили нескольких выживших укрыться в лагере на суше, где те постепенно умирали от голода и цинги. Третий корабль, на котором часть русских попыталась уйти в море, также загорелся и взорвался, когда огонь достиг порохового погреба. Из 175 казаков и моряков только 11 человек (в том числе десять нанятых камчадалов) в конце концов вернулись к русским аванпостам в архипелаге после зимовки и блужданий на байдарках.