Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Ключевский, конечно, тоже ощущает в этом что-то не­суразное. И пытается как-то объяснить: «Чувствуется... что какое-то недоразумение разделяло обоих спорщиков. Это недоразумение заключалось в том, что в их перепис­ке столкнулись не два политических образа мыслей, а два политических настроения»32. Что должен означать термин «политическое настроение» не очень понятно мне и, бо­юсь, Ключевскому тоже. Во всяком случае, на той же странице, где он приходит к выводу, что «обе стороны от­стаивали существующее», он вдруг заявляет: «обе сторо­ны были недовольны... государственным порядком, в ко­тором действовали и которым даже руководили»33.

Мыслимо ли, однако, чтоб обе стороны шли в бой за один и тот же государственный порядок, которым обе вдобавок были недовольны? У меня нет ощущения, что здесь, в лекции 28 своего Курса русской истории, который мы цитируем, Ключевскому удалось дать объяснение смертельному конфликту, удовлетворяющее хотя бы его самого. Именно поэтому, надо полагать, он еще много раз вернется к беспокоящему его предмету, пытаясь прояс­нить свою собственную мысль.

ПРИРОДА МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА

«Что такое было на самом деле Московское государст­во в XVI веке? — спрашивает он уже в следующей лек­ции. — Это была абсолютная монархия, но с аристократи­ческим управлением, т. е. правительственным персона­лом. Не было политического законодательства, которое определяло бы границы верховной власти, но был прави­тельственный класс с аристократической организацией, которую признавала сама власть. Эта власть росла вмес­те, одновременно и даже рука об руку с другой политиче­ской силой, ее стеснявшей. Таким образом, характер этой власти не соответствовал свойству правительственных орудий, посредством которых она должна была действо­вать»34.

Читателю, уже познакомившемуся в теоретической час­ти книги с характеристикой европейской государственнос­ти XVI века, нет нужды напоминать, что именно описывает здесь Ключевский. То самое, что назвали мы парадоксом абсолютизма. Верховная власть, юридически неограни­ченная, и тем не менее вынужденная сосуществовать с ари­стократией, вполне реально эту власть ограничивавшей («стеснявшей», называет это Ключевский). Даже не подо­зревая об этом, он совершенно точно описывает ту пара­доксальную неограниченно/ограниченную государствен­ность с ее латентными ограничениями власти, которая предохранила цивилизацию от растворения в океане хро­нически застойных «мир-империй», говоря языком Вал­лерстайна. Короче, у самого крупного знатока средневе­ковой российской государственности нет ни малейшего сомнения, что еще в первой половине XVI века Россия и впрямь была страной европейской, абсолютистской.

Но в середине века возник вдруг смертельный кон­фликт: «Бояре возомнили себя властными советниками государя всея Руси в то самое время, когда этот государь, оставаясь верен воззрениям удельного вотчинника, со­гласно с древнерусским правом пожаловал их как дворо­вых слуг своих в звание холопов государевых»35. Этого в Европе не было. То есть и там претендовали короли на неограниченность, и там не было политического законо­дательства, которое определяло бы границы верховной власти, и там отстраняли аристократию от принятия поли­тических решений. Но в «холопов государевых», в рабов, говоря современным языком, разжаловать ее там короли не смели. А в России посмели. Почему?