Роботы против фей [сборник litres с оптимизированной обложкой]

– Меня ведь тоже не так назвали, – говорит он мне, как будто я этого не понимаю. Вряд ли какие-нибудь родители в здравом уме способны назвать свое дитя Хаосом. Хотя о его родителях я ничего не знаю. На нем же его история не написана.

– Хочешь назвать свое реальное имя? – спросил я. – Для статьи?

Он делает долгий вдох и выдает ноту, и нота длится чертоооовски долго, представляя собой переплетенную цепь слогов, ни в малейшей степени не похожих на какой-нибудь язык или, по крайней мере, на язык, мне известный.

– Могу я это записать?

– Нет, – ответил он. – Нельзя. Это мое имя, и оно представляет для меня особую ценность.

Все они эксцентричны, но что-то в его тоне заставляет меня отстать от него. Я подхожу к остальным участникам группы и говорю, что дальше на гастроли я поеду с ними. Я, дескать, делаю о них большой материал для журнала – все очень серьезно и значительно. Они просто смотрят на меня, глазами скорее звериными, чем человеческими. Хотя и без злобы. Их взгляды говорят: Я долбаный король рок-н-ролла, мать твою, и ты будешь слушать, как я пою. А если перевести это на более привычный язык, то будет: петь я буду, а говорить с тобой – обойдешься!

Я смотрю на диван, на котором Эрон Хаос целуется с девицей, только что певшей на сцене. Они представляют собой узел кожи и неподвижности.

– Кто это? – спросил я ударника.

– Мэйбл, – отвечает тот. – Он принадлежит ей, она – ему. Закон природы, матери нашей! У Эрона был кошмарный развод, и все у него с тех пор идет наперекосяк. Поэтому мы и таскаемся по горам и долам, устроили вот себе гастроли.

По горам и долам.

Я разрешаю себе бросить на Мэйбл долгий взгляд, чтобы рассмотреть ее длинные спутанные волосы, белое платье и все остальное, поскольку Мэйбл на миллион лет моложе меня, а кроме того, во-многом чертовски напоминает Таню. Ее острые зубы похожи на зубы зверя, и это являет собой разительный контраст с ярко накрашенными губами. Увидев, что Хаос собирается разорвать платье у нее на груди, я отворачиваюсь. Да этот парень просто прирожденный позер, думаю я, но потом понимаю, что здесь все более серьезно. Это не обычная группа, которая ищет известности, превращая в развалины номера в придорожных мотелях. Это кое-что более существенное, кое-что, что страшно привлекает меня.

Снаружи толпа расходится, и я присоединяюсь к ней. Добираюсь до своей гостиницы и пишу большой кусок статьи. У одной из фанаток я прикупил улетного порошка и теперь парю над землей как дрон. «Акеркок». Для слушателей ночного радио можно было бы выбрать другое название, но ночного радио больше не существует. Ничего больше не существует. Я мог бы рассказать о том, как самоуничтожается музыка. Мог бы поговорить о панк-роке и Сиде, о «Рамонас», которых я знал лично, когда покуривал травку и был их фанатом. Мог бы поведать об их конце и вообще обо всех катастрофах, произошедших в мире рока. Я пока еще не знаю, как приступить к этой команде, но некоторые идеи у меня уже есть.