Роботы против фей [сборник litres с оптимизированной обложкой]

В этом месте я торможу, потому что знаю, что появляется, но ума не приложу, как это назвать. Это «кое-что» я настойчиво, как наркотик, искал с того момента, когда у нас с Таней все пошло вразнос. Афродиатика – вот, наверное, как это называется. И я попытался представить себе границы этой страны.

Каждый раз я вижу ее очертания позади группы, на заднике сцены. И то, что происходит, вовсе не световые эффекты. То есть речь идет не о реквизитах, которые группа привозит с собой и устанавливает. Дело происходит так: группа начинает играть, и вдруг позади Эрона открывается какая-то дверь, дверь в неизвестное. Каждый раз, когда я вижу эту дверь, мне хочется броситься к ней, но, как только музыка замолкает, то, что мне почудилось, оказывается либо кирпичной стеной, либо ударной установкой. Хотя Мэйбл ныряет туда каждый вечер и половину времени шоу на сцене отсутствует. Толпа обожает эти эффекты, а я – нет. Магия, фокусы, волшебные зеркала… Кстати, в автобусе для этого нет никакого оборудования. Мне страшно хочется узнать, как они это делают, но никто не говорит.

– Это всего-навсего рок-н-ролл, брат, – говорит басист.

А я отвечаю:

– Нет!

А басист смотрит на меня, пожимает плечами, и, клянусь, я отчетливо вижу, как за его спиной вздымаются сине-черные крылья, – но лишь на мгновение, после чего крылья исчезают, и я лицезрею обычного парня, басиста в тесных джинсах и рубашке, обрезанной по пояс, а кожа его слегка светится, словно он только что вернулся с психоделических пастбищ Северо-Запада, и меня подмывает попросить его поделиться опытом, но я не делаю этого. Я не потребляю их зелье, они не потребляют мое.

Залы собирают все больше и больше подростков.

– С чего начался «Акеркок»? – спрашиваю я ударника. С ударниками всегда проще, чем с остальными. Они не прочь поболтать. Правда, я даже не смог узнать его имени. Каждый раз, когда я спрашиваю, он выдает новый вариант. Говорит, что толком не может вспомнить, а разные люди называют его разными именами.

– Кто-то нанял нас поиграть на концерте, – отвечает ударник. – Мы вышли и сыграли.

– Но как вы начали? – не успокаивался я. – Ведь до того, как вас наняли, вы уже были группой?

– Нас наняли, чтобы избавиться от паразитов, – покачал головой ударник. – И заплатили кучу денег.

– Вы так плохо играли?

– Мы отлично играли, – возразил ударник. – Знаешь, как это трудно – бороться с паразитами? Там был какой-то промышленный центр, небо черным-черно от сажи, они день и ночь уголь жгли. А мы взяли да извели им всех паразитов.

Я смотрю на него с подозрением – то, что он говорит, есть классический случай навешивания лапши на уши. Так делают парни, желающие показать свою крутизну. Я такое видел много раз. Называется автомифологизация. Люди пытаются вписать себя в пару столетий героической истории.

– Фишка в том, – продолжал ударник, – что они постоянно возвращались. Одно поколение разрушителей мы взяли под контроль, и все было путем, но тут подкатило очередное поколение, и все пошло по кругу. Они опять устроили бардак. Наши возможности ведь тоже не беспредельны, хотя все наладить – это наша работа. Но в какой-то момент оказывается, что бардак остановить уже нельзя. Сейчас, во всяком случае, уже поздно. Так уж случилось, брат. Когда мы начали, мы были подростками. И у нас хватало силенок. Или, точнее, у них, пока они не расстались. А сейчас? Сейчас я даже не знаю.