Хозяин усадьбы Кырбоя. Жизнь и любовь
- Автор: Таммсааре Антон Хансен
- Год: 1982
- Язык: русский
- Год: Ээсти раамат
- Переводчик: Ольга Ивановна Наэль
- Жанр: Классическая проза
Электронная книга - «Хозяин усадьбы Кырбоя. Жизнь и любовь». Краткое содержание книги:
В первом из них действие разворачивается в эстонской деревне после первой мировой войны. В центре повествования — трагическая судьба волевого одаренного юноши, который погибает в результате конфликта, обусловленного в конечном счете социальными условиями тогдашней буржуазной действительности.
В романе «Жизнь и любовь», изображая буржуазную городскую среду, писатель рассказывает историю крушения любви и брака приехавшей в город бедной крестьянской девушки. Ее трагедия — это трагедия нравственно чистой и цельной натуры, близко соприкоснувшейся с растленной моралью основанного на лжи и обмане эксплуататорского общества.
— Но, послушай, дорогой, ты… — начала было Ирма, но Рудольф не дал ей договорить и продолжал:
— Погоди, погоди! Помолчи, а то у меня все перемешается. Сейчас у меня в голове все ясно. Ты знаешь, как мне хорошо с тобой: я понимаю себя гораздо лучше, чем когда я один или с кем-то еще.
— А я совсем теряюсь, когда я с тобой, милый, — сказала Ирма. — Когда я с тобой, меня словно и нет и есть только ты, а оттого что я не могу быть тобой, от меня под конец не остается ничего, совсем ничего. Я слушаю сейчас тебя и…
— Нет, дорогая, совсем напротив — я слушаю сейчас тебя, — сказал Рудольф.
Они оба засмеялись, как будто все было только шуткой. Но потом Рудольф объяснил:
— Ты ошибаешься, моя милая, если думаешь, что в моем присутствии ты теряешь себя и хочешь быть мною или слиться со мной.
— Не ошибаюсь, дорогой, не ошибаюсь! — воскликнула Ирма.
— Ошибаешься, пожалуй, — ответил Рудольф. — По-моему, все наоборот: когда ты со мной, тебе кажется, что я исчезаю и сливаюсь с тобой. Вот оно как. И это было бы естественно, если ты меня хоть капельку любишь.
— Я бы тебя так и съела! — засмеялась Ирма.
— Слышишь ты, что говоришь? Ты бы меня съела, а не хочешь, чтобы я съел тебя. Вот и все объяснение. Мы все-таки примитивные животные — чувствуем близость другого только тогда, когда сожрали его, когда начинаем переваривать его.
— Какой ужас! — воскликнула Ирма. — А я и не думаю об этом, когда говорю, что съела бы тебя.
— А что ты тогда думаешь?
— Сама не знаю, что думаю, — ответила Ирма. — Думаю, что забралась бы к тебе близко-близко, даже прямо в тебя, так, чтобы меня не осталось, чтобы мы стали чем-то одним.
— Значит — не крокодил хочет съесть косулю, а косуля хочет, чтобы ее съели, и крокодил в конце концов поддается настойчивому желанию косули, ты так думаешь?
— Я не думаю ничего, — засмеялась Ирма, — мне хорошо с тобой, и этого достаточно. Хоть ешь ты меня сам или дашь мне съесть тебя, выходит одно, только бы было хорошо и еще лучше.
— Когда нам будет слишком хорошо, боги станут завидовать нам, и это заставляет меня думать. Я совсем потерял нить размышлений.
— Ты не думай вообще, так лучше всего, — посоветовала Ирма.
— Это то же самое, как если сказать — не чувствуй вообще. А как же мы друг друга перевариваем, если не чувствуем и не думаем. Как бы то ни было, но мы все-таки не настоящие крокодилы, чтобы съедать, то есть пожирать своих ближних, которых мы любим. Мы это делаем немного иначе, потому что у нас нет зубов, пасти и утробы крокодила. Мы делаем это, так сказать, духовно, морально, нравственно. Когда мы начинаем кого-либо любить, мы начинаем возвышенно переваривать его, как это свойственно нам, у которых нет крокодильей пасти. Ты обратила внимание, каким разговорчивым был я с тобой уже с самого начала? Это доказывало, что я влюблен и пытаюсь переваривать, тебя переваривать. И когда я не смог переварить тебя, ибо ты шарахнула меня кастрюлей по голове…
— Дорогой, как ты об этом говоришь! — мягко пожурила его Ирма, словно пытаясь сделать свой тогдашний поступок хорошим, и прижалась к Рудольфу.
— Прошу тебя, не мешай, мне снова вспоминается все, — сказал Рудольф. — Дело не в том, как я об этом говорю, а как все было. А было ведь так — о чем я только не рассказывал тебе, маялся животом и, того гляди, стал бы нервнобольным, — долго ли выдержали бы нервы, если бы на живот приходилось накладывать такой горячий компресс.
— И все же это было так прекрасно, если теперь оглянуться и подумать! — вздохнула Ирма.