Хозяин усадьбы Кырбоя. Жизнь и любовь

— А зачем же ты женишься? — спросила Ирма, будто все было просто и для нее и для Рудольфа.

— Я хочу — и все. И чтобы отнять у себя возможность сделать обратный ход, я и затеял такие большие приготовления, чтобы нельзя было уже не выполнить своего желания. Тебе, конечно, нужно было кое-что приобрести, но едва ли столь много и так скоро, как мы об этом позаботились. Ты молода и неопытна в этих делах, но не показалось ли тебе, что в эти дни мы немножко переборщили? Все эти покупки, кино, кафе, концерты, пирожные и кофе с ликером или без него? Хотя бы эта сумма денег, которую я тебе вначале дал?..

— Да, это мне казалось действительно странным, — сказала Ирма, и в груди у нее забилось сердце как бы в предчувствии чего-то непоправимого. — Я не могла ничего поделать. Покупала, покупала и никак не могла все истратить. Ломала голову, что же еще купить, но ничего не сумела придумать. Для кого другого этих денег, пожалуй, не хватило бы, а для меня их было ужасно много, у меня их никогда не было, и я не умела с ними обращаться. Сердце болело, что я, видно, выбрала слишком дешевые вещи и тебе они совсем не понравятся, ведь ты хотел, чтобы я купила самые дорогие, потому и дал мне такую сумму.

— Да, дорогая, это страх заставил меня сунуть тебе такую сумму, — сказал Рудольф. — Я и сам понял это только потом, когда был один и собрался с мыслями. Что-то подсознательное заговорило во мне: «Ага, ты не хочешь жениться на этой славной девушке, вернее — хочешь всей душой, а сам боишься своего желания, ну да ладно, я поставлю перед тобой такие препоны, попробуй-ка отступить!» Тут и посыпались на тебя деньги как из рога изобилия, будто я в самом деле очень богат. А вовсе и нет. Ты же сама видела, когда была у меня, что живу я весьма скромно. И так же надо жить и в будущем, если мы не хотим вылететь в трубу, как многие другие.

— Я все же не понимаю, что это такое, — сказала Ирма.

— Я и сам тоже, по крайней мере, полностью, — сказал Рудольф. — Но я попробую объяснить — самому себе. Одно, во всяком случае, ясно — страх. Конечно, если это вообще называть страхом, как это делаю я. Настоящее слово, пожалуй, совсем другое. Но неважно, дело не в словах. Дело скорее касается морали: я боюсь супружества, то есть не супружества вообще, а супружества с тобой — из-за морали. И обрати внимание на то, что я сейчас скажу, ибо сперва это покажется невероятной глупостью, но под конец в этом, пожалуй, будет свой резон. Я боюсь жениться на тебе, дорогая, потому что я для этого слишком нравствен. Постой, постой! Не говори ничего! Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты полностью права, что моя жизнь до сих пор вовсе не была нравственной, даже напротив, как свидетельствует твой собственный опыт в течение месяца. Но все же дело обстоит не так, как считаешь ты, ибо ты думаешь, как думают все люди и как думает бог. Но и бог понимает людей, особенно таких, как я, превратно, ложно. Вот я и повторяю снова, наперекор мнениям людей и их бога: я боюсь жениться на тебе из-за своих нравственных чувств. Конечно, ты тоже нравственная, страшно нравственная, но ты не знаешь еще, какова твоя нравственность. Я тоже не знаю, и это твое незнание нравственности и возбудило во мне чувство нравственности, да еще с такой силой, что это нагоняет на меня страх. И я спрашиваю себя: какова была моя жизнь до сих пор с точки зрения нравственности? Почему до сих пор я жил аморально, как все считают? Неужели потому, что я, так сказать, испорченный человек? Нет! Напротив: я жил аморально из-за большой морали, большой нравственности.