Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Кто? — немедленно спросил Артамон.

Лекарь сообразил, что сболтнул лишнее.

— Я вот к вам батюшку пришлю, пускай наставление прочтет, — погрозил он. — Сидели бы вы, господа, тихонько, а то больно хлопотно.

Батюшка пришел на следующий день. Артамон ожидал, что тюремный священник окажется хилым, седеньким попиком, чем-то похожим на местного лекаря, а увидел высокого, плотного, круглолицего мужчину немногим старше себя, с густой шапкой волос без малейшей седины. Арестант замер от удивления, а священник, кивнув на лежавшие поверх книги на столе четки, звучным басом, и даже с улыбкой, проговорил:

— Запутали меня совсем. Караульный ваш уверял, что вы лютеранин и по-немецки молитесь, а четки у вас, я гляжу, православные…

Артамон, словно придя в себя, вдруг засуетился, насколько было возможно — отстранился, чтобы дать священнику место, потом придвинулся обратно, устыдившись голых досок и соломенного тюфяка.

— Я знаю, вас прислали меня увещевать, чтоб я вешаться раздумал, — скороговоркой проговорил он, — только это неправда всё, я и не думал, ей-богу. Глупо вышло — полез к окну поближе, да с табуретки сверзился, а уж из этого целую историю раздули. Я слышал — тут кто-то еще… кончать с собой пытался… вешаться или что-то такое… если бы вы, батюшка, могли сказать…

Он осекся. Было неловко молчать перед этим серьезным, добродушным и, наверное, очень занятым человеком, которого из-за глупой путаницы оторвали от дела, а о чем говорить, Артамон не знал. Что мог сказать ему отец Петр — а может быть, Федор, если он недослышал, — и чем успокоить? Артамон вспомнил, какие мысли мучили его недавно.

— Батюшка, я знаю, что Бог милостив, но скажите мне вы, не будут ли ближние наказаны за мои грехи? Я страдаю заслуженно, а им за что?.. За вину отцов казнятся дети, уж не помню до какого колена…

— Вас это сильнее всего пугает? — спросил отец Петр.

— Да.

— У вас большая семья?

— Жена, трое детей… старшему нет шести, меньшому третий год.

Он произнес это шепотом, словно вслух говорить о семье в тюрьме было нельзя.

— Вы имеете от них какие-нибудь известия или они от вас?

— Никаких. Переписка мне воспрещена.

Что было потом, Артамон помнил плохо: вновь начался тугой звон в ушах, словно его с головой окунули в воду. Так всегда бывало, когда он изо всех сил старался не заплакать. Откинувшись к стене и чувствуя, как руки и ноги сводит судорогой от мучительных усилий сдержаться, он смотрел на отца Петра. А тот говорил спокойно и убедительно, говорил, говорил, и только обрывками долетало то, что Артамон и так знал: