Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

«Хорошо ли сделал, что назвал Тизенгаузена и Швейковского? Впрочем, что же дурного. Ничего более я про них говорить не стану — мало ли кто ездил ко мне с Сергеем. Если они арестованы, им это уже не повредит, а если нет, хватит у них ума сказать, что они меня не слушали».

Он перечитал про испанскую революцию и задумался.

«Не того ли ждал ты от меня, Сережа? Что я по примеру того, о чем было сказано, взбунтую свой полк и начну первым. В таком случае, мы оба жестоко обманулись… Недаром ты так обрадовался моим словам про кавалерийский взвод, якобы начавший революцию, и огорчился, когда в декабре я отказался действовать, прежде нежели получу от тебя известье. Ты думал, что я выступлю первым, а я предполагал нанести удар единолично или же поддержать со своим полком прочие силы. Отчего же мы не поняли друг друга, Сережа?.. Я — легкомыслен, я заговорился и заслушался сам себя, но ты-то, мудрец, отчего не сказал мне сразу, в какой роли меня видишь, зачем позволял заноситься? И я хорош — почему ни разу не спросил объяснений? Всё туман и тайны… стыдно было выказаться непонимающим перед вами. Дубина!»

Теперь отдыхать приходилось чаще, почти на каждой строчке. Артамон выводил буквы медленно, как пропись, стараясь писать отчетливо и не размазывать чернила. Оторваться хоть на несколько минут, чтоб сделать передышку, он не решался. В голове всё сложилось в отчетливые периоды, очень стройно и убедительно, как ему казалось, и Артамон боялся, отвлекшись, позабыть собственные рассуждения.

«Такого рода исповедь, не оправдывая меня, для меня даже постыдна, ибо показывает, что я мог пожертвовать всем священным своей страсти и своему тщеславию казаться тем, что не есть. Добавить имею только, что я в Василькове, подстрекая начать действовать скорее и давая тому причиной страх быть всем открытым, не чистосердечным признанием Муравьеву хотел отдалиться от общества, но рассчитывал вызвать с его стороны возражения, а для того сказал, что, если будут откладывать далее, то отхожу. Но в расчете я ошибся, Муравьев соглашался со мною, что должно действовать. Возвращаясь в полк, уже нарочито не поехал через Васильков, а сделал крюк и поехал на Житомир».