Луна и солнце [The Moon and the Sun]

Ив и Халида, вероятно, раздели ее, потому что на ней осталась только запятнанная кровью рубашка. Она надеялась, что Халида предварительно попросила графа Люсьена уйти и что с нее не стали совлекать одежды на глазах у адъютанта короля. Она не принадлежала к августейшей семье, и потому ей не пристало одеваться на глазах у придворных и справлять нужду при свидетелях.

Она села в постели, ощущая слабость и головокружение.

Проснулся Ив:

— Сестра, тебе лучше?

— Зачем ты разрешил пустить мне кровь?

— Это сделали ради твоего же блага.

Оказывается, он успел просмотреть ее эскизы; их-то он и подложил под голову. Сейчас он пролистал всю стопку с совершенно непроницаемым выражением лица.

— Эту историю поведала мне русалка, — сказала Мари-Жозеф. — Вот что на самом деле случилось во время охоты. Ты пленил не двух русалок, а трех. Они оказали сопротивление, и матросы убили одну…

— Перестань! — оборвал ее он. — Это я рассказал тебе.

— Неправда! Они убили одну и съели. И ты тоже вкусил ее плоти.

— Это мясо животного! И очень и очень вкусное. Если я его попробовал — что за беда?

— Ты всегда уверял, что не способен солгать! Но сейчас я говорю правду, а ты ее отвергаешь. Пожалуйста, поверь мне. Ив, дорогой брат, почему ты перестал мне верить?

Ее взволнованная речь разбудила Халиду.

— Мадемуазель Мари?

Она приподнялась на локте, сонно щурясь. Мари-Жозеф взяла ее за руку, отчаянно ища хоть какой-то поддержки.

— Русалки — неразумные твари, которыми человек вправе распоряжаться по своему усмотрению, — объявил Ив и пересел поближе к ней на постель. — Тебе следует удалиться от двора. Всеобщее внимание чуть было не лишило тебя рассудка. В монастыре ты убережешься от любых волнений и дух твой избежит смятения.

— Нет!

— Вернувшись в монастырь, ты почувствуешь себя счастливой.

— Да она будет там страдать! — закричала Халида.

— Пять лет мне запрещалось читать книги, — начала Мари-Жозеф. — Сестры уверяли, что знание развратит меня, подобно тому как оно развратило Еву. — Она постаралась простить брату его жестокое решение, но ни за что не согласилась бы подчиниться ему во второй раз. — Я не имела права слушать музыку. Сестры не позволяли. Они говорили, что женщинам положено молчать в доме Божьем и что этого требует папа римский. Мне не разрешалось ни читать, ни заниматься науками — у меня просто не было выбора! Я могла лишь думать, размышлять, задавать вопросы, хотя и не смела произнести их вслух. Математика! — Она рассмеялась злым, отрывистым смехом. — Они считали, что я пишу заклинания! Мысленно я слушала музыку, которая никогда не звучала в монастырских стенах, я не могла изгнать ее из собственного сознания, как бы я ни молилась и ни постилась. Я называла себя безумной, грешной… — Она заглянула ему в лицо. — Господин Ньютон ответил на мое письмо, но они сожгли его, не открывая, у меня на глазах! Как ты мог отправить меня туда, где каждый миг был для меня пыткой? Я думала, ты меня любишь…