Карьеристы [Роман, рассказы]

Он слышит ее голос — негромкий, ласковый.

— А-а-а!.. — едва слышно стонет он.

— Ты сегодня очень уж ласковый.

От восторга, что он любим и любит, обнимает ее колени — розовые, чуть шершавые, как в сладком сне.

— Умереть бы… — молитвенно шепчет он.

Не о смерти он думает, а о непонятном боге, подарившему ему в этот час полноту жизни. Он обалдел от внезапного наплыва жизни, непобедимого и невыносимого. Взглянуть бы еще раз в глаза, сказать то важное слово, которого не умел сказать. Но во рту появляется свинцовый привкус, руки становятся влажными от пота, и Анупрас только гладит липкими ладонями ее бессильное тело, отдающееся на его волю.

Ветер угрожающе зашуршал в папоротниках и затих. Анупрас! Где ты?.. На миг он потерял сознание. Пропало все, слышен лишь смутный гул земли, словно из морской раковины.

Снова приходит в движение застывшее время, в голове мелькает ужас: это силы ада потешаются над ним. Дьявол топчет его восковыми копытами. Прискакал из кладбищенской часовни! Зеленый бесеныш пьяниц! И ее, видно, тоже — она дрожмя дрожит.

И вдруг она вскакивает словно ужаленная, колошматит его кулаками по лицу, по голове, скрипит зубами и визжит, словно обезумев от неожиданно накатившей злобы.

— Хи-и-и!.. Цы-ы-ы!..

Свалившись не столько от ударов, сколько от удивления и страха, он лежит ничком, а женщина на самом деле принимается молотить его пятками, словно сноп зерна.

— Хи-и-и!.. Вот я тебя!..

Она бьет его пяткой; высоко поднимает ногу и бухает, что есть мочи, сама не ведая, что творит.

Анупрас лежит ни жив ни мертв, не в силах ни защищаться, ни спасаться бегством, ни роптать. Кто-то словно обухом колотит по его костлявой спине; удары проникают все глубже. Повернув голову, он видит ее босую ногу, прочно стоящую на земле, точь-в-точь как восковое копыто того дьявола, огромную окаменевшую ногу — орудие пытки. А что, если она станет дубасить обеими ногами?

Но это длится лишь десяток секунд. Петронеле падает на траву и принимается рыдать. Она всхлипывает громко, зло, трясет растрепанной головой. Она походит на огромный пушистый репейник, сорванный ветром и брошенный в папоротники.

Наконец она садится, толстая как копна, косится на Анупраса, который примирительно молчит. Она вытаскивает надушенный платок, утирает слезы. Глаза у нее красные, лицо сердитое.

— Гнилушка старая! — презрительно говорит она. — Блудливый старикашка! Что это ты вздумал?! Кто разрешил лизаться? Всю обслюнявил! Лезет нахально! Думал, молчать буду? Не буду молчать! Слышишь?! — задрожав, визжит она.

Анупрас сидит, поджав ноги как ребенок, — испуганный, бледный, прозрачный какой-то. Пыхтит, усы развеваются между папоротником словно мотыльки, угодившие в сачок. Добрый бог, только что щедро его одаривший, теперь отвернулся.

— Дура! Не знала я его! Уйдешь с ним в лес… Куда еще?.. А он истый бес! Ну просто дьявол! А мне-то что делать? С кем еще пойдешь? Одна-одинешенька. Как палец! С ума тут с ним сойдешь… Почему молчишь? Язык проглотил? Ты ведь… Избить меня должен был! Отхлестать! Понимаешь?! Отхлестать!..