Карьеристы [Роман, рассказы]

— У меня душа болит, а ты только языком горазд…

Он не успевает продумать ее слова, мимо бежит заяц.

— Глянь! Глянь!

Петронеле оборачивается. Подняв два пальца над головой, Анупрас изображает заячьи прыжки.

— Молодой, видать. Конечно, молодой. Откуда тут быть старику…

Он подходит к зарослям папоротника, к удобной колыбели грез и обмана, где они столько раз обретали и снова теряли друг друга. Она ложится в мягкую, увядшую траву, сплетает над головой обнаженные руки и застывает, уставившись в небо. Загорелые руки и крупные ноги ее словно изваяны из бронзы, да и вся она отлита вместе с этим холмом и еще не очищена от земли.

Анупрас опускается на колени около нее, потом приседает и словно зачарованный смотрит на нее немигающими жучьими глазами.

Раздвигаются вершины елей, расступаются облака, и на них низвергается пьянящий свет, источающий сладкое безумие. Алчущий взгляд Анупраса пьет открывшееся блаженство, не замечая живые волнующие формы. Глаза наполняются слезами, он открывает рот и счастливо лепечет:

— Красотища-то какая!..

Она не поворачивает головы, словно не слышит, как колотится у него сердце.

— Я некрасивая, — помолчав, холодно откликается она.

— Ты?.. Господи! Ты — просто красотища!

— Всю жизнь мне долбили, что уродка. С ума меня свели.

Она срывает лист папоротника и щиплет его зубами.

— Они слепые, Петруте! Они безглазые. Не видят!

— Нет. Они не слепые.

Наконец-то она повернулась, равнодушно смотрит на него.

— Чего ты тут расселся?

Он сидит так, чтоб лучше ее видеть. Неужели она не понимает, что глаза ему даны смотреть на нее, только на нее, ни на кого больше…

— Десять лет мне было, а мать уже слезами исходила, — зло говорит Петронеле, не поворачивая головы. — «В кого она уродилась?» — «В тебя, гадина!» — крикнула я наконец матери. А она уродкой не была. «В старых девах останется! Господи, в старых девах!» Коровка выскочила, а я так и осталась.

«Коровкой» она называла свою сестру Каролину.

— Она-то была красивая. «Ангелочек», — про нее говорили. Сам ведь лепетал: «Ты как с небес сошла!» А я желала ей оспой захворать. До жути желала. Чтоб стала она щербатая как черт.

— Как черт, — виновато улыбается Анупрас. — Она такая черная и была.

— Что? Забыл уже? Она ведь была белобрысая. Почти не поседела.

— Характер чертовки!

— Тебе-то она хороша.

— Она — злыдня.

— Не видел злых баб? Посмотри! — показывает на себя.

Никогда она так не разговаривала. Что за муха ее сегодня укусила?

— Петруте! Ты шелковая. Ты золотая.

— Неужто не слышишь, как мы с ней лаемся?

— Она виновата.

— Коровка вечно ревет. Я ее обижаю.

— Это она тебя обижает.

— Я страшная. Знаешь, почему я страшная? За всю жизнь никто мне не сказал: «Люблю».

— А я?

— Ты?! — Она оглушительно смеется и повторяет: — Ты!!

Он не знает, что и сказать. Закатывает глаза к небу; усы подрагивают.