Тагу (Рассказы и повести)

— Опозорила она меня! Пусть сдохнет теперь, не заплачу! — клялся оскорбленный Ипполит, и никто не сомневался, что клятву эту он сдержит.

И все же Гаху не терял надежды получить приданое. "У Ипполита водянка, — рассуждал он, — человек одной ногой в могиле стоит, не сегодня-завтра отправится на тот свет, а земля, дом и сад останутся нам с Татией".

Но "стоящий одной ногой в могиле" Ипполит преспокойно ходил по земле и вовсе не собирался в "царство небесное".

"Никакая водянка не берет старого черта! — сокрушался Гаху, но тут же раскаивался: — Грех какой беру на душу. Смерти желаю, да еще кому? — отцу моей Татии! Тьфу, дьявол! Господи, прости мне мои прегрешения! Пусть Ипполит Шушания живет хоть сто лет, мне от него и гроша ломаного не надо".

…Прошел год. В семье Гаху родилась девочка. Деньги, заработанные в Очамчире, давно вышли. Гаху не ходил больше щеголем по деревне: не до щегольства было ему, когда на Татии разлезлось единственное платье. Гордость не позволила ей взять свои вещи из отцовского дома. И теперь она стеснялась показаться на улице, не выходила даже за ворота.

Пересуды соседок и подруг отравляли жизнь молодой женщины.

— Выскочила за голодранца, всех на него променяла! А ведь любой дворянин с радостью взял бы в жены дочь Ипполита Шушания!

— И отцу отравила жизнь, и себе!

— Пусть теперь сидит в своей продымленной хибарке голая и босая да жует кукурузные лепешки!

Татия старалась не показывать своих мучений ни мужу, ни окружающим. Она держалась весело, будто была довольна жизнью, будто ни в чем не испытывала нужды, и только от внимательных глаз Гаху не укрывались ее тоска и страх перед будущим. Но что он мог делать — ведь в деревне только и можно, что обрабатывать землю, а земли у них было мало, да и кукуруза все время падала в цене. Тут-то Гаху и решил вернуться в Очамчире на заготовку самшита.

В первый год он частенько наведывался домой. Приезжал веселый, добрый, полный надежд, привозил жене платья, туфли, украшения. Но шло время, и подарков становилось все меньше. Изменился и сам Гаху: он похудел, опустился, реже навещал семью, а в последнее время даже не присылал ни денег, ни писем.

— Должно быть, завел себе любовницу, — шипели соседки. — Тебе, Татия, лучше вернуться к отцу. Не прогонит же старик! Что ни говори, родная кровь!

Но Татия и слышать не хотела о возвращении, к тому же отец все имущество переписал на своего племянника. Легче с сумой идти по дворам, чем в отцовский дом на горькие попреки.

Наконец Татия решила поехать на розыски мужа. В Очамчире ей сообщили, что иностранцы давно вырубили в Абхазии весь самшит и распустили рабочих. Один знакомый сказал, что Гаху последнее время грузил кукурузу на фелюги и баркасы лазов[32], от непосильной работы слег и, не желая огорчать семью, просил не писать домой о его болезни. "Может, выздоровлю, говорил он, — а если нет, то лучше и не возвращаться". Один сердобольный лаз взял его с собой в Турцию, — с тех пор о нем ни слуху ни духу. И баркас того лаза больше не показывался в Очамчире…