Тагу (Рассказы и повести)

Господи, какие они все выродки, эти князья. Но разве наши русские помещики лучше? Разве мы не такие же безжалостные? Разве крепостничество не позорит нас перед всем просвещенным миром? Но выходит, что нам мало собственного позора. И мы с готовностью лезем в чужое позорное дело, поддерживаем крепостников чужой страны в их борьбе против народа. И я, Ряшенцев, туда же… Я вместе с этим выродком Бедия преследую восставших крепостных. И что хуже всего — веду на это грязное дело солдат. А они ведь такие же крепостные, как и те, которых мы преследуем. В одно ярмо они загнаны, одной цепью скованы — подневольные, замордованные, замученные барами люди. Мне бы вместе со своими братьями-солдатами стать в ряд с восставшим народом Одиши, а не помогать работорговцу Бедия. Этому злодею мало, что он ранил юношу, он во что бы ни стало хочет догнать и убить его. Убить только за то, что тот заступился за свою сестру. И Бедия скорее всего догонит и убьет его. С моей помощью догонит, с моей помощью убьет. А мне за это вернут офицерское звание. Господи, какой стыд! Неужели я так быстро забыл, за что меня разжаловали?

Измученный укорами совести, Ряшенцев попытался было возразить ей: пощади, я ведь только рядовой солдат, только исполнитель чужой воли. И пусть она зла, несправедлива, я обязан ей беспрекословно подчиниться. Рядовой и помыслить не смеет о неподчинении. Меня обязательно расстреляют, если я не выполню приказ генерала. Да, расстреляют. Но я не стану успокаивать свою совесть тем, что скажу ей, будто такая смерть бесполезна, что она все равно не поможет крестьянам Одиши. Нет, я не стану прибегать к таким недостойным уловкам. Мне нечего хитрить с совестью, потому что я действительно не боюсь смерти, как не боялись ее те, кто в декабре двадцать пятого вышли на Сенатскую площадь. Но я боюсь другого — солдат, нарушивший присягу, теряет свою честь, а у меня ничего не осталось в жизни, кроме солдатской чести.