На сибирских ветрах. Всегда тринадцать

Народный театр, которым руководил Ольховой, был гордостью новинчан: премьеры собирали полный зал, обсуждались с не меньшей заинтересованностью, чем спектакли областного театра. Соперничества в этом не было. Однажды Ольхового спросили — в чем он видит различие между театром профессиональным и театром народным. Ответил: «В первом делают спектакли, во втором людей!» Ответ был полемичным, но по сути ясным: воспитание средствами искусства, не только эстетическое, но и духовное воспитание — вот к чему стремился Ольховой.

— Это-то верно, случаются осечки, — согласился Кубасов. — Но мне кажется...

Ишимов его перебил:

— Ты бы лучше, Николай Андреевич, построже со своего отдела культуры взыскивал!

— Мы ни при чем. Областной отдел санкционировал.

— Это не оправдание. Неужто собственного мнения лишены? Строже должны подходить!

— И тем более когда речь идет о стадионе, — вставил Ольховой. — Восемнадцать тысяч мест у нас на стадионе. Восемнадцать. Какая же массовая порча художественного вкуса!

— Сдаюсь! — вздохнул Кубасов.

Продолжая разговор, приблизились к кварталу, где жил Ишимов. И только успели завернуть за угол, как навстречу грянула хоровая песня — развеселая, зажигательная, под дробный каблучный стук-перестук.

— Гуляет народ! — прислушался Ишимов. — Верно, на вашем свадебном торжестве, Валентин Леонтьевич. Поспешайте! Счастливо время провести!

Попрощались. А песня продолжала звенеть — девичьи голоса все выше и выше тянули ее в поднебесье, а мужские своими басами поддерживали, подкрепляли.

— Чую, что ты на меня в претензии, Кирилл Прокопьевич, — сказал Кубасов. — Потому и решил без промедления объясниться. И объясниться, и повиниться!

— Ладно уж! Замнем для ясности! — ответил, помолчав, Ишимов. — Хорошо хоть, что откладывать не стал. Зайдем ко мне. Поделишься результатами своей поездки в Ленинград.

Возле подъезда сидела на табуретке старуха. Вечер был теплым, а старуха — в стеганой кофте и валенках.

— Вася женится, — объяснила она, кивнув в сторону неумолчной песни. — Нестеренко Вася. Из соседнего корпуса. Тот самый, что в лотерею мотоцикл выиграл. Как с полдня начали — так и веселятся!

— Что за старушка? — поинтересовался Кубасов.

— Евдокия Пантелеевна? Мастера Бочкарева мамаша, он как раз над нами живет. Любознательная старушка. Сиднем сидит весь день, слаба на глаза, но обо всем осведомлена!

Лифтом Ишимов пользовался редко: считал, что не к чему баловать ноги, как бы еще сильней не разболелись. На этот раз ради гостя вызвал лифт.

Когда же вошли в квартиру, громко позвал:

— Поля, где ты? Гостя встречай!

Полина Семеновна поспешила навстречу:

— Вернуться из Ленинграда успели, Николай Андреевич? Как самочувствие? Довольны ли поездкой?

Полина Семеновна отличалась не только добродушием, но и некоторой суетливостью. И к тому же излишней восторженностью.

— Какой красивый букет! — ахнула она, принимая цветы из рук Ишимова. — Откуда, Кирюша?

— Пионеры на стадионе преподнесли.

— А как представление? Я после пожалела, Кирюша, что не пошла с тобой.

— Ничего не потеряла. Не жалей.

— Очень красивый букет! — повторила Полина Семеновна. — Нынче мне везет. Второй получаю букет.

— А первый от кого?

— От Лорочки. С оказией, с запиской прислала. Пишет, что завтра будет нас ждать. В самом деле, Кирюша, почему бы нам не съездить, не поглядеть, как Лорочка и Юра устроились на своем садовом участке. Вы бы, Николай Андреевич, воздействовали на Кирилла Прокопьевича: до сих пор не могу вытащить!

— Ну зачем ты об этом, Поля! — нахмурился он. — Мне и завтра не до того. Что же мы в прихожей стоим, Николай Андреевич? Побеседуем в кабинете, а ты, Поля, чай приготовь.

Прошли в кабинет, до самого потолка заставленный книжными стеллажами. Не только на полках теснились книги — лежали навалом и на столе, бок о бок с газетными подшивками, картотечными ящиками.

— Ого, полным ходом, гляжу, идет работа! — воскликнул Кубасов. — Много ли прибавилось к новинской хронике, Кирилл Прокопьевич?

— Об этом после, — отозвался Ишимов. — Ты прежде всего в своей поездке отчитайся!