Искупление

Янна утопает в мягких игрушках. Плюшевый медведь закрывает половину ее лица. Я осторожно убираю его в сторону и смотрю на нее. Иногда мне больно видеть, насколько она похожа на Октавию. А иногда приятно понимать, что частичка моей сестры живет в этом мире. Всматриваясь в милое круглое личико Янны, я вижу в ней Октавию.

Если бы сегодня все пошло иначе, я бы вообще не вернулась домой. У меня начинают дрожать руки от одной только мысли, что я могла больше никогда не увидеть Янну. Насколько я была безрассудной и глупой. Я обнимаю ее и зарываюсь носом в теплый изгиб ее шеи.

Ее чистый, детский запах наполняет мне нос, я чувствую, как на глазах наворачиваются слезы. Я моргаю, чтобы стряхнуть их. Поднимаю ее на руки и выношу из квартиры Берты. Она не просыпается, когда я укладываю ее в собственную кроватку в нашей квартире. Я с нежностью целую ее в лоб.

— Я люблю тебя, детка, — шепчу я. — Я очень тебя люблю и обещаю, что больше никогда не буду так глупо рисковать, как сегодня.

— Мамочка, — сонно произносит она.

— Да, дорогая, — отвечаю я, но она что-то бормочет сквозь сон и засыпает. Я хотела, чтобы Янна называла меня тетей Рейвен, но, когда я отвезла ее в первый раз в детский сад, она стала называть меня мамочкой. Я почувствовала себя виноватой перед своей сестрой, словно Октавии и не было, словно это ни она выносила ее в животе девять месяцев, и словно она всеми фибрами своей души не любила свою дочь. Я испытывала беспокойство по поводу этого, я думала, что если Октавия наблюдает за нами сверху, ей стало бы грустно, что ее дочь, которую она так любила, забыла о ней. Тогда я обняла Янну, и подбирая слова, объяснила ей, что я не ее мама, ее мама была Октавия.

Она опустила глаза вниз и пробормотала:

— Я знаю, но разве мы не можем притвориться?

И я поняла, что она хочет быть такой же, как и все дети в детском саду. Она не забыла свою маму Октавию.

— Конечно, можем, — ответила я и обняла ее еще крепче.

С тех пор она стала называть меня мамочкой. Не знаю, насколько хорошо она помнит свою мать, особенно в последние ужасные месяцы ее болезни, но она кажется счастлива со мной. В день ее рождения мы открываем очередную открытку, которые ей оставила Октавия.

— Сколько еще? — спрашивает она меня.

Октавия оставила ей всего сорок карточек, так что каждый год еще минус одна, и я говорю ей сколько осталось. Она забирается ко мне на колени и сосет палец, словно маленькая девочка. Я не ругаю ее за это. Я просто обнимаю и глажу по волосам. Это моя работа. Обнимать ее и любить так, как любила бы ее Октавия, если бы была жива.

Тихо я пересекаю большую комнату и иду в свою. Я осторожно кладу ожерелье Синди на ночной столик. Мне придется отнести его ювелиру, чтобы он смог починить застежку, и только потом верну ей. К счастью, застежку можно легко исправить. Само ожерелье не пострадало.