Маргиналы в советском социуме. 1930-е — середина 1950-х годов

Влияние начавшейся войны в поведенческой сфере сказалось достаточно быстро. Если в канун войны молодежь стремилась использовать все предоставлявшиеся ей в связи со снятием со спец-учета каналы для социальной мобильности, то 14 ноября 1941 г. руководство ГУЛАГ разослало периферийным органам указание о необходимости активизировать проведение учета трудпоселенческой молодежи в качестве военнообязанных, мотивируя это тем, что молодежь «за последнее время в связи с военными действиями уклоняется от снятия с учета трудссылки во избежание мобилизации»[543]. Так, согласно данным ОТСП УНКВД по Новосибирской области, на начало 1941 г. подлежало освобождению и снятию со спецучета 34 442 чел. из числа трудпоселенческой молодежи. В январе — апреле 1941 г. снятие с учета шло достаточно активно (рост с 13 347 до 29 126 чел.). Однако в августе — октябре число снятых с учета лиц выросло всего с 30 515 до 31 589 чел. На 1 ноября 1941 г. в комендатурах Новосибирской обл. еще оставалось около 3 тыс. чел., не подавших заявления о снятии с учета[544].

Своеобразный срез настроений и поведений в переселенческой среде в начальные месяцы ведения войны дает датированное 13 июля 1941 г. информационное письмо секретаря Пудинского РК ВКП(б) Тарасенко в Новосибирский обком партии о положении в районе. Партийный функционер отмечал, что состав населения специфичен, значительную его часть составляли трудпоселенцы: из 49 колхозов 40 состояли из ссыльных крестьян. За три недели с начала войны в военкомат поступило 103 заявления с просьбой о зачислении добровольцами в ряды РККА, в их числе пятеро из числа трудпоселенческой молодежи. Далее, иллюстрируя примерами наличие не только патриотических, но и «антисоветских вылазок», Тарасенко писал: «Спецпереселенец (пос. Верх-Таванга) Смирнов А., 1919 г. рождения, подал заявление в военкомат о зачислении его в ряды РККА, а затем вслед шлет второе заявление, в котором говорит: „Я подал заявление добровольцем в ряды Красной Армии, прошу, чтобы не зачисляли, потому что я не желаю“. В пос. Яровое на митинге спецпереселенцы-колхозники ни один не высказался, и отказались принять решение, выражающее возмущение зверским нападением фашизма на СССР»[545].

Вряд ли секретарь райкома партии намеренно сгущал обстановку. «Бывшие кулаки» действительно не проявляли патриотических порывов. Но в этом поведении, скорее, сказывалась выработанная и закрепленная опытом 1930-х гг. осторожность при оценке спускаемых сверху директив. Аналогичным образом трудпоселенцы держали паузу и в 1939 г., когда осуществлялся перевод спецартелей на устав колхозов. В частности, и. о. секретаря Нарымского окружкома ВКП(б) Грикалов, информируя Новосибирский обком о том, как проходит данная кампания в округе, 17 февраля 1939 г. писал: «В Парабельском районе в отдельных артелях собрания проходили при гробовом молчании»[546].

Пессимизм как доминировавшее настроение в переселенческом социуме подпитывался и тем неблагоприятным хозяйственно-экономическим фоном, который сложился летом — осенью 1941 г. из-за последствий весьма масштабного весеннего паводка в Нарымском округе. В обзоре о положении в трудпоселках области за вторую половину 1941 г., датированном 4 февраля 1942 г., новосибирские чекисты были вынуждены констатировать: «Экономика колхозов в 1941 г. крайне низкая, так как вследствие весеннего наводнения посевная началась с опозданием, а в результате ранних осенних заморозков хлеб был сильно поврежден во всех колхозах, а поэтому урожай был очень низкий, в результате чего уже в настоящее время в колхозах ощущается недостаток продуктового хлеба и неполностью засыпаны семенные фонды.