Господин Фицек

Последовали секунды неловкого молчания. Через окно виднелась деревня Сентмартон. В золотистом свете солнца она казалась островком счастья.

Игумен сел, стал что-то перебирать на письменном столе, затем передумал и встал.

— Который из вас Лайош Рошта?

— Я самый, с вашего позволения.

— А вы? — Он посмотрел на Новака; голос его был чист и резок.

Вместо Новака снова ответил Рошта:

— Господин механик. Вместе пришли, так как вместе бастуем.

— Так.

Игумен смотрел на людей, стоявших перед ним. Ждал. Правую руку положил под золотой крест, на грудь.

— Я прочел ваши требования, сын мой Лайош Рошта, — сказал он почти грустным, приветливым голосом, — и поэтому позвал тебя, чтобы вы подумали. Если вы нарушаете договор, закон не будет на вашей стороне. Я, сын мой, не хочу, чтобы с тобой вышло что-нибудь неладное… Подумайте…

Лайош Рошта вздернул свои жидкие усы, втянул воздух через нос.

— Мы уже подумали, милостивый отец игумен. И передали вам наше решение.

— Я не могу принять его. Мы с тобой, сын мой, заключили договор по обоюдному желанию. Бы очень хорошо знали, дети мои, что подписываете. Исправник прочел вам договор?

— Прочел.

— Ну, вот видишь, сын мой. И тебе сказали, дитя мое, что нарушать контракт нельзя ни мне, ни вам; это преследуется по закону: за нарушение посадят в тюрьму?

— И это сказали, милостивый отец игумен.

— Как же можно тогда устраивать такой беспорядок?

Лайош Рошта уставился на свои сапоги и молчал.

Игумен доброжелательно смотрел на него, скрестив руки на груди, как будто прося Рошту передумать, потому что он не хочет причинять зла своим братьям. Так предписывает закон, иначе поступить он не может, законы для него обязательны.

Устремив взгляд на свои сапоги, Рошта думал о том, что у этого краснорожего развратника двести тысяч хольдов земли, которых хватило бы на двадцать тысяч семей. Двести тысяч хольдов хорошей земли! Сколько же это будет? Может, целая губерния…

Старый монах с бесцветной улыбкой умильно смотрел на игумена и иногда льстиво щурил глаза.

Рошта упорно молчал. А деревня мирно золотилась за окном, внизу в долине.

Новак откашлялся, торопясь сказать, что они не боятся законов, но игумен предупредил его и снова заговорил еще более мягким и ласкающим голосом:

— Доброе дитя мое, ты подумал уже? Может быть, помочь тебе в чем-нибудь?

Лайош Рошта не спеша поднял голову и, смотря на золотой крест, висевший на груди игумена, ответил равнодушно:

— Мы уже подумали, милостивый отец игумен. Мы уже подумали. Нечего больше думать.

Новак бросил взгляд на товарища. Лицо игумена нахмурилось. Старый монах тоже забыл об улыбке.

— Подписали вы договор?

— Подписали.

— Почему же вы тогда не отказались? Зачем же подписали тогда, если сейчас нарушаете его?

— Потому что заключили его, воспользовавшись нашей нуждой.

— Нарушителю договора по закону полагается четыре недели тюрьмы.