Обретение надежды

Так что же, подумала она, ты сделала Димку счастливым? Он стал трезвенником, написал наконец свою книгу? Нет. Конечно, он меньше пьет и больше работает, но если бы именно в этом заключалось счастье… Он говорит: хочется домой. Поеду в командировку — хочется домой. Сижу с ребятами в ресторане — хочется домой. Выберусь на рыбалку — хочется домой. Всегда хочется домой. Потому что дома — ты. Что бы я ни делала: стирала, готовила обед, читала — он может часами стоять возле меня и смотреть, и улыбаться каким-то своим мыслям. Если разобраться, мы живем монотонно и однообразно: работа, книги, иногда кино, театр, гости; если бы у нас был ребенок, но его не будет, и нечего об этом думать. У меня уже есть ребенок, костлявый, сутулый и слабый, неужели его так долго держат в поликлинике? А может, он уже давно вернулся в редакцию?.. Нет, позвонил бы.

Она вспомнила шоколадный торт в размокшей коробке, и как заливисто Димка смеялся, глядя на этот торт, и себя на уголке стула, и черную лужицу, которая натекла на пол с ее плаща, и тишину, оборвавшую смех, и его горячие руки на своих плечах, и странную слабость, словно она ждала этого, словно именно за этим и пришла, странную слабость во всем теле, когда он отвел ее волосы и прижался губами к шее.

И был вечер…

И была ночь…

А к утру, когда уже начало светать, она почувствовала, что умирает с голода, и Димка тоже умирал с голода, а в доме не было ни крошки хлеба, никакой еды, кроме огрызка засохшего окаменевшего сыра, и они ели сладкий до приторности шоколадный торт и пили «варголый», незаваренный кипяток. Потом она подумала, что мать, наверно, уже обзвонила все больницы и все вытрезвители, и стала торопливо одеваться, но Димка схватил ее за руку и сказал: «Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Я сам… Сейчас я им позвоню». Он усадил ее на кровать, вышел в коридор, и она услышала его голос: «Валентина Николаевна? Агеев. Не волнуйтесь, со Светланой все в порядке. У меня… то есть у себя: видите ли, она всемилостливейше согласилась выйти за меня замуж. Извините, подробности она вам расскажет утром, мне не хочется ее будить». Он вернулся, осторожно обнял ее. «Я не очень наврал?» — «Как хочешь».

…Стекло уже сверкало так, что было больно смотреть, — кусок неба в раме, — но Светлана все протирала его однообразными круговыми движениями, вглядываясь сверху в толпу, заполнившую тротуар возле кинотеатра «Зорька», — видимо, там кончился сеанс. Ей показалось, что в толпе промелькнула Рита Горбачева, и Светлана помахала ей рукой, но тут же с огорчением поняла, что ошиблась, — подвело светлое, как у Риты, пальто-джерси. Когда я ее в последний раз видела? В понедельник, ну да, в понедельник, тогда еще рухнула старая липа возле дома Вересовых. Горбачевы разговаривали с Николаем Александровичем, и я не стала подходить, не жалует меня Андрюшкин шеф. Ольга Михайловна ничего, а он — не жалует. Рита все твердила: поправится Горбачев — тут же уйду, а не ушла, не так это просто — уйти, даже когда любишь другого. Да и любит ли, что только мы иногда не принимаем за любовь. Может, все еще обойдется у них, очень уж за Григория Константиновича обидно, он-то любит, за версту видать. Как это у Гейне: «Кто впервые в жизни любит, пусть несчастен — все ж он бог, но уж кто вторично любит и несчастен, тот дурак». Как просто: дурак. А сам любил сто раз, и сто раз был несчастен. Раньше говорили: такая судьба, а как сказать теперь? Да, наверно, все так же. Надо заглянуть к ним как-нибудь вечерком, что-то рассыпается наше братство.