Расчет с прошлым. Нацизм, война и литература [litres]

Судьбы родных героини также несут на себе печать трагических событий двадцатого века. Ее родной брат Генрих, по словам свидетелей, «ужасно милый», «невероятно милый» и «такой до мозга костей немецкий», погибает в возрасте двадцати одного года. Не желая воспользоваться возможностями, которые открывало перед ним положение отца, он вместе с кузеном идет служить в вермахт, и его направляют в качестве танкового стрелка завоевывать Данию. В результате оба юноши оказываются обвиненными в «дезертирстве» и «измене родине», а также попытке продать врагу принадлежащую вермахту противотанковую пушку. Их приговаривают к расстрелу и быстро приводят приговор в исполнение. «Какое безумное расточительство! – комментирует спустя много лет эту трагическую историю одна из подруг Лени и поясняет, – он мог бы стать дипломатом, министром, архитектором, юристом или великим художником, и только для одного он был «непригоден: для армии». «Он мог стать кем угодно», вторит ей другая свидетельница, «только не солдатом, но именно им он стал», и «вот что они с ним сделали».

История жизни Генриха и его кузена имеет продолжение, хотя и ограничивающееся еще одним свидетельским показанием, но зато весьма характерным. Исходит оно от тетушки Лени, сестры ее матери. Вышеупомянутая тетушка утверждала, что, хотя Генрих и повинен в смерти ее сына, он тем не менее был «чрезвычайно одаренным, почти гением». Она мечтательно говорила, что оба молодых человека напоминали ей тех «юных героев, которые полегли у Лангемарка».

Так снова оживает миф о Лангемарке. Дама, которая словно забыла про дистанцию во времени между 1914 и 1940 годом, и мечтательно рассуждала о Лангемарке, сожалея, что сын погиб не там, вызвала у «авт.», при всей его внешней беспристрастности и нейтральности, резкую реакцию отторжения: вероятно, тем ностальгическим тоном, каким она говорила о Лангемарке. Потом «авт.» узнал, что ее муж был тяжело ранен при этом самом Лангемарке, провел три года в лазаретах, после чего стал морфинистом и не мог найти работу, а в 1923 году умер в возрасте 27 лет, так и оставшись в звании «студента». Так что, считает «авт.», вполне может быть, что она тайно мечтала о том, чтобы ее муж (а заодно и сын?) уж лучше бы погибли при Лангемарке, задним числом внедрив их в столь любимый нацистами героический миф.

Интересна история отца Лени Губерта Груйтена. В 1929 году он организовал собственное предприятие, а с 1933-го, то есть после прихода нацистов к власти, дела его пошли в гору, достигнув пика в 1943-м. В судьбе отца Лени, как и ее брата, отражена, и очень ярко, недавняя история. Он был человек с интуицией. По показаниям разных опрашиваемых «авт.» свидетелей, Груйтен, поняв, что нацисты придут к власти, высказался в том духе, что «запахло бетоном, миллионами тонн цемента, бункерами и казармами». По словам другого «опрошенного», Груйтен сказал, что «пахнет бункерами и казармами для двух миллионов солдат как минимум». Он понял, что грядет милитаризация, переход экономики на военные рельсы и, главное, война – понял задолго до ее начала. И никого особенно не смущало, что он «наживается на войне», военных заказах, делает на этом миллионы и вовлекает в эту деятельность своих сотрудников.