Отец лучшей подруги

Украдкой смахиваю с ресниц влагу и киваю.

— Однажды… Когда мы были на учениях, то попали в засаду. Никто не был готов к этому. Этот участок считался безопасным, и нас, первогодок, конечно, вывели, но наш командир… Она втолкнула меня в вертолет последней, когда прогремел выстрел.

Рука безошибочно ложится на шрам под левой грудью, который мог стоить мне жизни еще тогда.

— Я не сравниваю твою потерю с моей, — продолжаю, не глядя на него, — но я понимаю, почему ты игнорировал свои эмоции. Я сама поначалу не могла проронить ни слезинки. Всем говорила, что в полном порядке. Так случается, мы же в армии, в конце концов. Со мной работали, кажется, все штатные психологи, но я отвечала, что все нормально, я ничего не чувствую… Пока однажды, уже после похорон, вдруг не расплакалась посреди супермаркета. Я плакала целый день, пока не почувствовала опустошение. Тогда мне сказали, что вот теперь я прожила эту боль, отпустила ее и могу жить дальше.

Насколько сильной была боль, которую Платон держал в себе столько лет? От одной мысли об этом мне становится плохо.

— На то, чтобы сделать это, у меня ушло почти двадцать лет. И если бы не ты, Лея… Я никогда не решился бы что-то менять в своей жизни.

Не успеваю подавить всхлип.

Платон обхватывает меня за трясущиеся плечи и обнимает, прижимает к себе. Мы стоим какое-то время обнявшись, пока слезы на моих щеках не высыхают.

— Скажи мне, что ты не вернешься на службу, — шепчет он, перебирая мои волнистые волосы. — Я не могу потерять тебя теперь.

Даже если бы я хотела, служить я уже не смогу. Но говорить вслух об этом пока рано.