Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Биржевая терминология, примененная к анализу абсо­лютистской государственности, только кажется комич­ной. На самом деле она анатомирует авторитаризм с пре­дельной точностью. У нашего янки не больше здравого смысла, чем у «994 оставшихся в дураках». Просто это иной здравый смысл, взращенный другой политической культурой. Той, что герой Марка Твена унаследовал от своих пуританских предков, записавших в конституции штата Коннектикут, что «вся политическая власть принад­лежит народу, и народ имеет неоспоримое и неотъемле­мое право во всякое время изменять форму правления, как найдет нужным»37.

Отдадим должное справедливому негодованию янки, но обратим также внимание на интересную деталь, кото­рую никто, кажется, еще не заметил. Допустим на минуту, что попал наш янки не в страну короля Артура, но в импе­рию Птолемеев или в роскошную резиденцию внука Чин­гисхана, китайского императора Хубилая. Возмущался бы он ведь там вовсе не тем, что скажет несменяемая ше­стерка в ответ на предложение изменить образ правле­ния. Потрясло бы его другое. А именно что подобное предложение просто не могло никому прийти в голову. Самая запредельная фантазия не простиралась там даль­ше того, чтоб задушить плохого императора и посадить на его место хорошего. Никто, кроме деспота, не сдавал карты в «мир-империях». И сама биржевая терминология в них спасовала бы.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ФУНКЦИЯ АБСОЛЮТИЗМА

Конечно, мысль о том, чтоб перетасовать карты и сдать их снова, несовместима и с политической культурой абсо­лютизма. Но что же еще, кроме него, могло создать ее предпосылки? Неотчуждаемая собственность (по Бодену) означала независимые от государства источники сущест­вования. «Принцип чести», как объяснил нам Монтескье, заменил в нем деспотический «принцип страха» — и ника­кого царского слова не было достаточно для молодежи страны, чтоб, облачившись в шутовские скуфейки и рясы, стать палачами собственного народа. Понятие «политиче­ской смерти» освободило элиты от «ничтожества и отчая­ния», говоря словами Крижанича. И что ничуть не менее важно, независимая политическая мысль перестала быть государственным преступлением. Короче, культурная тра­диция впитывала в себя латентные ограничения власти столетиями, покуда идея, что «народ имеет неотъемлемое право изменить форму правления» не стала нормой мас­сового сознания. Так выглядел в исторической реальнос­ти гегелевский «прогресс в осознании свободы».