Карьеристы [Роман, рассказы]

Сначала Зина стояла, окаменев как статуя, не веря своим ушам, потом замахала руками и безмолвно открывала и закрывала рот, не в силах произнести ни слова. Наконец яростно бросилась на Вальдаса и с невесть откуда взявшейся силой замолотила кулаками, да так, что парень, качнувшись, растянулся на земле. Он не защищался и не удерживал ее.

Эдуардас смутился, будто был в чем-то виноват, в душе ругательски ругая себя за то, что невольно затесался в их отношения, осуждал Вальдаса, но не меньше дивился и Зине, к тому же не мог понять, откуда у изящной и нежной девушки взялась такая сила. Смертельно обиженная и униженная, почувствовав, как подло оскорбили ее женское достоинство, она в какой-то момент превратилась совсем в другого человека, изменилась сама ее природа, вырвались наружу какие-то скрытые до той поры качества.

Наконец, ничком упав в траву, Зина стала конвульсивно вздрагивать и взвизгивать как побитая собачонка; казалось, что-то лопается у нее в груди.

Вальдас сел на замшелый пень, обхватил руками голову, и тихо, ни к кому не обращаясь, повторял:

— Зина… Зина…

— Надо дать ей выплакаться, — сказал Эдуардас.

По верхушкам сосен пробежал легкий ветерок, но внизу, на раскаленном солнцем косогоре, душила плотная, тяжелая, напоенная смолистым ароматом жара.

— Сдается, Вальдас, что вами внезапно овладел тот дух, который изобрел гнуснейшие в мире ругательства… Чувствуешь, что это не умом изобретено, а очень грязным сердцем.

— Нет! Нет! — вскочил Вальдас. — Пойми меня: мальчишкой, без матери, без дома, ничего не видевший, приехал я в город, поступил в институт… Смертельно влюбился в девушку… красивую, несказанно красивую — как сама небесная чистота. Думал, случись меж нами такое… если бы она… так опустились бы друг перед другом на колени и плакали от счастья. Может, читал когда-то нечто подобное, но я так думал. И вдруг, пойми меня, в ее руках… Я бродил по улицам как безумный, жить не хотелось…

— А потом стал циником.

— Что? Да. Возможно…

— От любви, от экзальтированных чувств ты стал чувствительным, как рана, и долго готовил месть, — втолковывал Эдуардас.

— Говори. Что хочешь говори. Мне теперь все равно…

Зина села, большими покрасневшими глазами смотрела на Вальдаса, глубоко втягивая воздух и с трудом сдерживая рыдания; казалась пришибленной, избитой, отброшенной куда-то в крапиву.

Наконец поднялась, пригладила волосы, одернула платье: что бы ни случилось, всегда должна выглядеть красивой.

— Эдуардас, — сказала она изменившимся голосом, — можешь осуждать меня, но ты должен знать правду. Никому я ничего не показывала. Мне было страшно. Неужели все это так на самом деле?.. Не могла смотреть и не могла уничтожить. Жуткое впечатление производило… А тот завмаг прислал Люце, мою лучшую подругу Люце… прислал посмотреть. Она притащила с собой Вальдаса. Вдвоем быстро перелистали альбом. Вальдас ушел… убежал… Я — следом. Хотела у него на глазах выбросить на помойку, да испугалась, как бы кто не нашел. Вернувшись, затопила печку и сожгла. Честное слово! А пошли разговоры, будто я сказала: «Вот это красота! Надо все знать». Не говорила я этого. Как могла сказать такое? Одна знакомая студентка притащила свое самое лучшее платье, хотела его на тот альбом обменять… Эдуардас! Это был сон наяву… превратившийся в настоящий кошмар.