Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
Вчера читал этот №. Сколько я пережил, читая его! Ничто не заглохло во мне. Как хотелось полемизировать с Г. Волковым, который не дает принципиального различия между Литературным музеем и Художественным, в котором непосредственно демонстрируется самый объект изучения. Как мило он навел критику на собственную разработку темы — Пушкин и Лицей! Вот статья М. Беляева о Тарханах Лермонтова. Ведь это мне поручалось с ним организовать там музей! Помнишь? А вот статья Любовича о выставке Н. Островского. Там упоминается добытый мной в Ленинграде материал серии с картин Пахомова к «Как закалялась сталь»[540]. Вот статья М. Рыбниковой: литер. экскурсия и куст. музей. Я видел этих людей, я слышал, читая их работы, их голоса. Как все это мне дорого, как во мне все трепетало! Как было мучительно больно, что все это только прошлое.
Ну вот, а ты, глупенькая, еще подумаешь, зачем я послала ему. Да очень хорошо. Я готов страдать так, как страдал вчера в уснувшем бараке, читая этот журнал. Ведь это страдание в какой-то мере приобщает к прежней жизни, а в этом моя жизнь. «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Лишь бы быть, хотя в бьющихся мыслях, там, с вами в Москве. «Радость жизни былой ни одна для меня не погибла. Я только жизнь изменил, но не окончил я жить». Вот запомнившаяся мне эпитафия, кажется поэта Авзония. Я часто спрашивал, не лучше было бы — если бы катастрофа разразилась раньше, в менее острый момент, например в июне 1936 г. Может быть, я был бы теперь где-нибудь в Семипалатинске в ссылке. И знаешь, что я отвечаю себе. За эти два лета (1936 и 1937) с их поездками в Детское Село, на Кавказ, в Крым, с весной 1937 г., с последней зимой, с Пушкинскими выставками, выставкой Герцена, с книгами о Герцене, над которыми я работал, с посещениями с тобой концертов, театров, с загородными поездками, со встречами с друзьями, с нашим домашним бытом, со всем, всем, что было нашей жизнью. И я отвечаю, нет, не меняю эти полтора года — на полусвободу ссылки. Так, как послано судьбой, так лучше. Имея за собой ту жизнь, которую прожил я, те почти полвека — можно все перенести и ждать конца. Только бы твои письма доходили до меня! Сонюшка, милая Сонюшка, вот бы взять тебя за руку и присесть рядышком на наш диван. На столике скоро зашумит электрический чайник. «Чайник начал». Улыбнись же мне, моя Сонюшка. Как я вижу тебя ясно порой.
7-го. Сегодня Екатеринин день. Думаю о всех, носящих это имя. О матери моей, о матери Татьяны Николаевны, о дочери Ив. Мих. (как грустно, что у нее опять приступ ее болезни), о двух тезках, которых так связала болезнь одной из них. Передала ли ты им мой привет к этому дню. Или письмо мое с ним запоздало.
Читаю «Советский Музей». Мураново… Наша первая поездка. Черная земля, пахнувшая так бодро и свежо, островки снега… усадебная рощица, еще обнаженная, но под деревьями уже первые цветы, которые мы собирали, — а потом это чудесное, культурное гнездо с замечательным живым экспонатом — внуком поэта…
Ну, нет места. Целую.
Твой Коля.
Одет я вполне тепло с ног до головы.
Много думал о своей матери и наших взаимоотношениях. Ночь. Трещит сверчок. Писем нет.
Если не трудно, вышли мне «Как закалялась сталь» в дешевом издании.
Заинтересовала статья (и факт ее появления) В. Невского — этим альбомам достается сильно[541].
8 декабря 1938 г. Лесозаводск. Уссури
Дорогая, любимая Сонюшка, мне так грустно, что в нашей переписке теперь происходят такие интервалы, знаю: не по твоей вине. От детей тоже ничего нет, и уже давно. Я все надеялся, что письма твои за октябрь дойдут все же с опозданием, как и посылка, но на этот раз, думаю, около 4х — пропало. Все же окончательно надежды не теряю. Если бы знать только, что ты получаешь по-прежнему регулярно мои письма и не возмущаешься из‐за отсутствия их.
Опишу тебе человеческое окружение. Хорошо то, что я живу в бараке с теми, с кем работаю. Хорошо то, что состав бригад как-то утрясся. Теперь люди, свыкшись, перестают мало-помалу относиться друг другу как минутные пассажиры московских трамваев. Люди, свыкаясь, начинают хоть немножко чувствовать друг друга, появляются моральные сдержки. Так как я ни с кем не сближаюсь, то мое окружение, естественно, мои соседи по нарам. Это почти всё колхозники. Мой ближайший сосед — самарец, сын раскулаченного. Сухой, высокий, — похож на англичанина. Страстно любил сельское хозяйство, теперь плотник-десятник. Рано сдал — старше кажется на 10 лет, чем есть ему на самом деле. Замкнут, степенен, трудолюбив, но как-то надломился и машет рукой — «все равно». От семьи оторвался. Жену потерял в ссылке. Теща осталась с подростками. Не пишет домой. «Я им помочь не могу, я их помощи не хочу». Другой — бесшабашный, с большим юмором, ужасный ругатель; его хриплый бас все время разносится по бараку, иногда вызывая взрывы смеха. Ему хочется играть роль человека, которому море по колено. Третий — красивый, жизнерадостный юноша-белорус. Сильно тоскует по молодой жене. Но его тоска как-то побеждается присущей ему жизнерадостностью. Я любуюсь им, когда он с увлечением, разгоряченный колотит кувалдой по клину, разрыхляя землю, или дробит камень, а искры во все стороны. Много в нем кипучей энергии. Все ждет писем из дому. А получит — и станет такой грустный. С ним рядом другой белорус — краснощекий, упитанный своим белорусским салом, неунывающий, жизнерадостный. Любит почитать популярные книжки Рубакина[542] и нет-нет спросит меня об извержении вулканов или строении Солнечной системы. Еще один сосед, с которым я не расстаюсь во всех трех колоннах. И этап мы проделали вместе. Это работник прилавка у Никитских ворот. У него при смерти жена, а дети пишут очень редко, много реже моих. Это мещанин, не порвавший корней в деревне, живой, не без хитрецы. По существу, он тоже жизнерадостный человек, но сильно подавлен семейным положением. Ко мне относится заботливо. Трудно мне что-нибудь еще написать о них. Есть один, с которым я уже (3й день, когда появились шахматы) сражался и побеждал. Он поразительно в своей шапке с опущенными ушами похож на Данте. Когда я смотрю на него вечером при тусклом свете керосин. лампы — мне и прямо кажется фигурой, спустившейся с фрески Орканья[543]. Появление шахмат для меня приятное новшество.
вернуться
540
В 7‐м номере журнала печаталась статья Н. Любовича «Писатель-большевик (выставка „Жизнь и творчество Н. Островского“)».
вернуться
541
Речь идет о рецензии В. Невского «Хороший замысел — скверное исполнение», опубликованной в 7‐м номере журнала «Советский музей» за 1938 г. В рецензии упомянуты альбомы: «Галлерея великих писателей» / Сост. Н. Столов. М.: ГЛМ, 1935; Классики мировой литературы / Сост. Я. С. Горенштейн. М.: ГЛМ, 1935; Галлерея русских писателей: хронология главных произведений и краткая библиография / Сост. Н. Столов. М.: ГЛМ, 1936. В завершение рецензент отмечает: «Неудивительно, что для таких поверхностно-гимназических „сочинений“ оказались почти не нужны высказывания о классиках мировой литературы классиков марксизма-ленинизма».
вернуться
542
Рубакин Николай Александрович (1862–1946) — книговед, библиограф, издатель, популяризатор науки, много сделавший для обеспечения народных масс доступным и серьезным чтением.
