Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)

Сонюшка, родная моя, как ты могла подумать, что я недоволен, что ты не поддерживаешь во мне несбыточные надежды! Ведь я же все время пишу тебе, что обнадеживающий обман хуже любой «низкой истины». Я писал тебе раньше на тему «измучен жизнью, коварством надежды, когда им в жизни душой уступаю». Мне именно дорого то, что мы достаточно сильны и достаточно уважаем друг друга, а главное, достаточно близки — чтобы знать друг о друге то, что есть. Я не помню, в связи с чем я написал, что другие получают обнадеживающие письма. Это такое же недоразумение, как твоя мысль о том, что во мне есть упрек близким, которые не пишут мне. Я тебе уже писал, что допущение в душу такого упрека — было бы моральным падением. Из написанного здесь тебе ясно, что я получил твое письмо № 5 с описанием твоей встречи у Бак.[525] с Мансуровой[526].

Ты просишь написать опять о моем быте. Живу я снова в общем бараке, где прожил 4 месяца. Питаюсь неважно, т. к. посылка твоя задержалась где-то, а предшествующую, как я писал тебе, воры, взломав чемодан, — расхитили ее остатки. Денег тоже нет. Я тебе писал, чтобы ты сделала перерыв в пересылке толокна, и напрасно: я сейчас толокно, оставленное мне ворами, — съел и выпил с удовольствием. Сейчас я изобрел способ хранить вещи, так что ты не особенно беспокойся об их судьбе. Дорога на службу подмерзла, и утренние прогулки — приобрели некоторую прелесть. Идем перед восходом солнца — обычно встречаем его по пути. На службе много хуже. Я весь день верчусь, выполняя службу: делопроизводителя, статистика-учетчика, инструментальщика и кладовщика. Особенно неприятно, что никто не хочет ждать. В кладовой я все боюсь, что порву свою шубу о гвозди, торчащие из ящиков, что испачкаю ее об олифу, замазку, сурик, синьку и т. д., в которой все время выпачканы мои руки. К вечеру очень устаю, и писать письма теперь трудно.