Тайна исповеди

— Ну почему же про ерунду. Я им отобью вот что: «С внуком страшное несчастье срочно приезжайте воскл».

— Какое такое несчастье?

— Ну вот же. Ты задумал ужасное. И учительницу не слушаешь. Учительницу!

Ему, старому солдату и старому пролетарию, все люди, которые работали «в чистом», казались важными. Сам он такого и не пробовал. Вкалывал всегда в спецовке.

И тут он тяжело сел и схватился, натурально, за сердце.

— Бабушка, — захрипел он, — где мой нитроглицерин…

Она отбросила в сторону валидол, который не понадобился учителке, — и в три секунды, тренированная же, битая жизнью — подала требуемое.

— Никуда ты не поедешь. Ложись на диван и карауль этого бандита, а я сама сгоняю на телеграф.

— Вы не сделаете этого! — пафосно воскликнул я.

— Почему же это не сделаю? Очень даже сделаю. Я не дам тебе испортить себе жизнь навсегда, одной вот такой глупостью.

— Но они с ума там сойдут! Это что ж они, всё бросят и посреди отпуска полетят из Сочи сюда?

— Да, они спасут тебя и образумят. А ты шамашетший! Уйди с дороги! — закричала она хорошо поставленным дурным голосом.

Я задумался. Вот черт знает, что мне с ними со всеми делать. Представил себе, как мать тоже схватится за сердце, а отец мрачно махнет стакан. Как они там будут скандалить, со знанием дела, и орать друг другу про развод, на который зря не решились сразу!!! А потом в ночи будут ловить такси и гнать на вокзал или, уж не знаю там, в аэропорт…

Короче, я принял решение спасти их всех, иными словами, безоговорочно капитулировал. И, навздыхавшись, сел за стол. К утру малодушно переписал и без того постыдный текст, вставив в него какие-то требуемые канцеляризмы и цитаты из решения партийного пленума. Будучи тогда еще чистым и доверчивым, я наслаждался щекотным ужасом от заглядывания в бездну: учат нас одному, а на самом деле они другие, вот же, обманывают детей! Наконец истина открылась мне, и я вижу, чего стоит взрослая жизнь, в которой нет даже тени честности и благородства. Это было огромное наслаждение — вот так терзаться на почве «духовности». И эти люди запрещают нам ковыряться в носу! Разочарование было безмерным и счастливым, я с жалостью, с искренним сожалением думал о своих товарищах, которые могли только подозревать о том, по каким кривым лекалам скроена наша жизнь. Мелькали, правда, и мысли про то, что неплохо б уйти в резистанс, плюнуть на всё, послать это всё нах! Я, гордый и смелый, не отступлюсь от правды! Пусть погибнет мир, а я буду весь в белом. Это всё — на фоне простых привычных подростковых мыслей насчет красоты героического самоубийства. По какому-нибудь возвышенному поводу.