Акциденция

Я поднял голову, почти на уровне меня, стоящего на высокой набережной, висели тучи — тяжелые, клубящиеся, давящие реку и нижний город под собой, все еще такие созвучные моему настроению, что я даже залюбовался ими.

Но вот дождя не было. А мне так хотелось, чтоб он пошел, холодный, колкий — осенний… я б снял фуражку, а потом подставил под его моросящие струи и голову, и лицо. Что б вымыл он из меня весь осадок минувшей встречи, многие моменты недавнего прошлого, и ненависть, что я испытывал к хозяевам дома за своей спиной. Потому, как понимал, что в чувствах таких жить невозможно — они поглотят и меня, и отдачей ударят по близким.

А мне и говорить-то ничего нельзя… а вот к маме, которая извелась вся из-за Пашки, идти придется прямо сейчас. А завтра и в слободу ехать, где тоже измотанная переживаниями Алина, более крепкая, но привыкшая принимать все близко к сердцу Марфуша, и дети, которым вообще нельзя что-то плохое в себе показать.

Я встряхнулся и попытался настроиться на нечто позитивное. Вспомнились прошедшие месяцы. Ведь в них, предшествующих сегодняшней встряске, хорошего уже было не мало. И пусть это мелочи, просто складывающиеся в повседневность, но вспомнить все же, было что.

Единственное, что выбивается из этого «хорошего», это смерть батюшки Симеона. Нет, близким человеком он мне не был, и даже хорошим знакомым, так и не стал, но вот его вера в несуществующие идеалы, упорное отстаивание того, на чем стояла его жизнь, и даже его оговорки, которые случались вполне при трезвом сознании, как я знал, заставляли меня питать к батюшке глубокое уважение. Он ушел тихо, во сне, всего через три недели, как провел ночь в подвале отделения, прощаясь со святынями Вознесенской церкви. Наверное, это его и подкосило, потому как потух он свечой — постепенно, но неотвратимо слабея. Как я узнал уже позже, ему шел сто третий год…

Но вот редкое мое общение с Аленой Агаповной приносило только хорошее настроение. Все-таки светлый она человек, несмотря на все ее пристрастие к иконам и Анастасиевской воде. Кстати, я сделал ей подарок, от которого она даже прослезилась. А мне, не ожидавшему такого, пришлось еще и капелек успокоительных ей капать, и водичку подавать.

Подарком же была икона, из тех, что вывозили из отдела в область. Капитан, который руководил погрузкой, увидев эту небольшую, чуть менее тетрадного листа, дощечку, не обрамленную даже в оклад, пренебрежительно ее откинул.

— Выбросите это или лучше сожгите, — ответил он мне, когда я спросил, что с ней делать.

Я, конечно, не выбросил ее и не сжег, а решил сделать приятное Алене Агаповне, все ж, то сено, которое я добыл, казалось мне за возврат моей жизни не вполне достаточной благодарностью. И уж точно я не ожидал, что введу старушку в такое волнение. Оказалось, что эта, на вид недорогая, потемневшая почти до не распознаваемости, икона была чуть ли не единственным на данный момент запечатленным ликом блаженной Анастасии. Инокиня-то была местной святой и рисовали ее во все времена не часто.