Сплошная скука. Реквием по шалаве

— Ты бы рассказал мне хоть, какие-то подробности, — сухо проговорила Мария, когда молчание слишком затянулось. — Эти ваши затасканные слова вроде «при выполнении служебных обязанностей» и прочее, может быть, годятся для некролога, но для меня они ничего не значат.

— Я полагал, что тебе уже все известно.

— Приходили тут как-то, но я не стала их слушать. И вообще, я без них обходилась и теперь обойдусь...

— Ладно, — примирительно кивнул я. — Если ты интересуешься...

— Я не интересуюсь. Нисколько не интересуюсь. Абсолютно не интересуюсь, понимаешь! После того что случилось, мне решительно все равно, как и почему это случилось! Но Любо оставил сына. Сын растет. И когда-нибудь ему захочется больше узнать о гибели отца. Я должна ему что-то ответить!

  Я снова помолчал, чтобы дать ей успокоиться. Потом рассказал про смерть Любо. Очень коротко. Женщина слушала с полным равнодушием, продолжая глядеть в сторону, на противоположную стену, где висела старая фотография в дешевой рамке. Фотография не Любо, а молодой женщины в кружевной блузке; на круглом миловидном лице застыла невыразительная улыбка, словно по заказу фотографа. Снимок изображал Марию былых времен.

  Я закончил свой рассказ, и в тот же миг теперешняя Мария перестала созерцать ту, какой она была когда-то, и впервые посмотрела на меня в упор.

— А зачем было посылать его туда, к тем типам?

— Они действовали против нашей страны. Кому-то надо было пойти и обезвредить их — Любо, мне или кому-то другому...

— Однако же ты вернулся, правда? А Любо остался...

  Так в общих чертах прошла наша первая встреча. Что касается второй, которая должна была состояться два года спустя, то она вообще не состоялась. Однажды зимним вечером я увидел с улицы, что в квартире на втором этаже горит свет, тут же поднялся по лестнице и позвонил, но мне не открыли — вероятно, посмотрели в глазок и установили, кто пришел. Я позвонил еще раз-другой и удалился. Когда вышел на улицу и снова посмотрел вверх, окна уже не светились.

И вот мне предстоит третий визит. К чему такая настойчивость, могут мне возразить. Быть может, при других обстоятельствах и я бы не стал проявлять настойчивость, тем более что я не любитель стучаться в негостеприимные дома. Но в данном случае особое значение обретает одно обстоятельство. Сущий пустяк, перед которым, впрочем, собственная гордость должна смириться и отступить.

Дом этот вполне можно причислить к тем казенным безликим постройкам, возведенным в начале пятидесятых годов, которые при тогдашней бедности казались образцом уюта. Я неторопливо поднимаюсь по неприветливой лестнице, ощущая отвратительный зимний запах шлака, выгребаемого из кухонных печек, и протухших в подвалах солений. Сколько ни медли, до второго этажа, как и во всяком доме, не так далеко. Звоню. Тишина. Затем изнутри доносится неясный шум и какой-то тревожный разговор, потом снова тишина — и опять шум, теперь уже в тамбуре. Должно быть, заглядывают в глазок, хотя нет, дверь внезапно распахивается, и на пороге появляется стройный юноша с красивым нахмуренным лицом. Удивительно знакомое и в то же время совсем чужое лицо. Оно напоминает мне Любо, но отдаленно...