Николай Вавилов. Ученый, который хотел накормить весь мир и умер от голода

Во время ареста Вавилова Елена с Юрием жили в Пушкине, рядом с опытной станцией. Летом 1941 года, после нападения гитлеровской Германии на СССР, коллекции ВИР в Пушкине и в Ленинграде начали готовить к эвакуации. Бесценное собрание семян погрузили в ящики для отправки по железной дороге на Урал. В эвакуацию отправляли сотрудников института по одобренному Лысенко списку, и семью бывшего директора вряд ли стали бы эвакуировать. Жена Георгия Дмитриевича Карпеченко Галина Сергеевна пригласила их на лето пожить на даче ее родителей под Москвой[467]. Галина была на шестнадцать лет моложе Елены. Ее родители очень хорошо относились к Елене, и ее мама помогала ей готовить и даже стирать.

Елена несколько раз ездила в Москву с передачами на Лубянку, пытаясь что-нибудь разузнать о муже. Как и в случае с Катей и Олегом, охрана принимала передачи, не говоря ни слова. Война застала Елену с Юрием под Москвой. Они видели первые налеты немецкой авиации на столицу. Юрий залезал на растущую на дачном участке высокую ель, откуда было лучше видно огненное зарево над городом. На всякий случай они вырыли на участке небольшое бомбоубежище, поскольку никто не знал, быстро ли продвигаются немцы. К концу лета брат Елены Константин, живший в Москве, добыл для них эвакуационные удостоверения и билеты на поезд в Саратов.

В Саратове у Полины во дворе дома во время войны был огород. По соседству жили двоюродные братья Елены. Юрий пошел в шестой класс, а через два года перешел в мужскую школу № 21. Елена с Юрием приготовились пережить войну в Саратове.

В это время в тюрьме Николай Иванович все еще был жив благодаря своему запасу прочности, но, должно быть, у него случались приступы полнейшего отчаяния при мысли о родных и о своей так неожиданно прерванной жизненной миссии. Вместе с тем он переживал за свой Институт и судьбу сотрудников[468]. Он не знал, что его ближайших друзей Леонида Говорова и Георгия Карпеченко расстреляли, и постоянно возвращался к ним в своих мыслях.

Как он и боялся, Лысенко быстро и рьяно взял ВИР под контроль. Он уволил тех, кто не входил в число его прихлебателей, и назначил нового директора. Всех оставшихся генетиков подвергали резкой критике и грубо закрикивали на совещаниях и заседаниях. У нескольких человек случился нервный срыв. Когда у одного пожилого профессора отбирали кабинет, он так переволновался, что, сказав: «Так дальше жить нельзя», вернулся домой и через час умер[469].