А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

«И все-таки, – отмечал Н. А. Котляревский, – при всей остроте и глубине своей теоретической мысли, при иной раз железной логике, при большой любви к математическому методу (а Хомяков окончил курс университета по математическому факультету), он в сущности был поэт в самом возвышенном смысле этого слова»[417].

Ю. И. Венелин в письме, которым предварил свои «Мысли об изящном и критический разбор истории Н. Карамзина о Димитрии Самозванце», содержащие любопытные оценки художественного воплощения исторических событий в трагедии А. С. Хомякова «Димитрий Самозванец», сообщал ее автору: «Нынешним летом я имел случай находиться при чтении вашей трагедии у Сергея Тимофеевича Аксакова; кроме меня, слушали двое барышень да Глинка (Феодор). Скажу вам без лести, что впечатление, произведенное на меня сею трагедиею, было приятное и сильное <…>»[418].

Однако следует признать, что взаимоотношения А. С. Хомякова и Ф. Н. Глинки были не всегда безоблачными. Так, 10 октября 1844 года А. С. Хомяков в письме к Ю. Ф. Самарину жаловался: «Глинко-Коптевская фаланга меня так огласила безбожником, что одна девица, встретившая меня случайно на вечере, говорила, уходя, хозяйке: Mais il n’a rien dit de si horrible[419]. Она воображала меня апокалипсическим драконом, разевающим пасть только для хулы. В Туле я прослыл развратником. Удивительное счастие на репутацию домашнюю (...)»[420].

К сожалению, причины и подробности возникших между поэтами на религиозной почве разногласий, приведших к размолвке, которая, как видим, приобрела даже общественный характер, пока выяснить не удалось. Всего скорее, эту обиду, нанесенную А. С. Хомякову «фалангой», можно отнести к житейским случайностям, а не к глубоким духовным противоречиям или серьезным дружеским разногласиям. При этом необходимо вспомнить, что оба поэта были глубоко религиозными и воцерковленными и умели милосердно прощать друг другу обиды. В крайнем случае приведенные факты более поздних взаимоотношений А. С. Хомякова и Ф. Н. Глинки, их частого общения в одном и том же дружеском кружке подтверждают их близость и преимущественно единомыслие. Не случайно А. С. Хомяков, будучи с 27 мая 1858 года председателем Общества любителей российской словесности при Императорском Московском университете, направляет 11 февраля 1859 года Федору Николаевичу как действительному члену Общества письмо с просьбой прислать свои сочинения и «украсить каким-либо из Ваших новых произведений чтения и в случае желания Вашего издания Общества». А 9 мая того же года отправляет письмо Авдотье Павловне Глинке, в котором сообщает: «Общество любителей российской словесности, в заседании 6-го сего мая, в засвидетельствование уважения своего к отличным дарованиям Вашим и трудам на поприще отечественной литературы, единогласно избрало Вас в свои почетные члены»[421].

Примечательно, что Алексей Степанович и Федор Николаевич прожили отведенный им Богом земной срок на удивление благочестиво. Один из лучших биографов А. С. Хомякова В. Н. Лясковский писал о своем герое: «Умудренный жизнью, но сохранив всю цельность нетронутого чувства, он внес в брак истинное целомудрие. Вопреки тому, как бывает обыкновенно, этот тридцатидвухлетний жених был равен по нравственной чистоте своей восемнадцатилетней невесте»[422]. Алексей Степанович глубоко переживал последовавшую в январе 1852 года смерть своей жены Катерины Михайловны. Жизненные силы при этом обретал в глубокой вере. «Личная вера Хомякова была чужда всякого ханжества, – отмечал В. Н. Лясковский. – Далекий от того, чтобы считать себя праведником, он в самых задушевных разговорах с друзьями выражал им, что мучительно чувствует свое несовершенство. Строго исполняя все посты и установления церковные, дорожа этою теснейшею связью с народом, он избегал всего, что делается напоказ. Вообще простота была отличительною чертою его характера. Другою чертою его была веселость – здоровая, непритворная, ясная»[423].