Осторожно, двери открываются

Она стояла у обочины, обняв себя голыми руками.

– Я ждала его, ждала. Знала, что вернётся. Машин и людей вокруг нет. Зверский холод. И да, можно было уже смириться, что Лёша всегда и во всём такой. Мразь и сволочь, но нет, не на столько. Мне в это хотелось думать…

Думать, верить и ждать. Десять минут, двадцать. Закутавшись в шёлковый шарф, Таня ходила по кругу обочины. Не замёрзнуть. Словить любую машину и… Домой. Чемодан, вещи. В Питер. Домой. Каждые десять минут всё сильнее холодало. Её пальцы вжимались в тёплые участки под одеждой. Ноги двигались лениво, устало. Скоро опять зачёты, её снова зовут в мюзикл, дают шанс танцевать и развиваться прямо сейчас. Застудить ноги нельзя. Ни в коем случает. Нет, нет. В тонких осенних ботинках Таня танцевала чечётку для одинокого пустыря. Губы холодные. Ни одной машины нет. Проклятье! Проклятье…

Глаза девушки окончательно заморозились на одной точке вдали парка.

– Никогда не знала, что может быть так холодно. Когда уже хочется лечь куда-нибудь и заснуть. Окоченеть намертво. И думать ни о чём не охота. Ни секунды. В конце концов, ноги заболели. Я села на бордюр и вижу недалеко, через дорогу остановился автомобиль у заброшки. Темно, но, кажется, что это был Лёша.

Её слова были похожи на те, какие Таня должна была давать в прокуратуре или на суде. Та речь, какую она обдумывала целыми днями в больнице и тут же забывала, погружаясь в медикаментозный сон.

И даже там её преследовал тёмный асфальт, уродская погода и машина через дорогу.

– Не думая, не оглядываясь по сторонам, я рванула через дорогу, но не успела, – Таня опустила голову. Кусочки искажённой памяти вмешивались в речь как осколки переломанного ребра. Сложно сделать вдох.

Она сделала три беговые прыжка в сторону тёмной пустоты и остановилась. Последовал удар сбоку. Ноги подкосило. Так, будто в тело кинули кусок бетона. Несравнимое ощущение. Когда на метров десять замёрзшее, слабое тело девочки проносит по асфальту, разбивая и без того тончайшие кости в месиво. И всё, что остаётся в памяти от удара это холодные кончики пальцев.

Машинально Таня стянула с плеч пиджак Юры и укутала руки ниже запястий в тёплую ткань.

– За рулём был Лёша. На большой скорости он сбил меня. Где-то накатался, остыл и вернулся. Забрать, – в своей памяти она ещё раз совершила этот повторный пролёт по асфальту и затянулась, – вот он и забрал. Меня. Он всегда любил ездить с погашенными фарами. Ему нравился такой адреналин. Очнувшись уже в больнице, я сделала вид, что потеряла память. До сих пор так делаю. Не знаю как можно было в тот момент жить и знать, что твой парень гей; жить и знать, что училище отозвало твою заявку с конкурса из-за другой танцовщицы; жить и понимать, что в Большом театре не смогла пройти первый этап смотра из-за отказа одного члена комиссии, а всего их там было семь; жить с инвалидностью как? Знаешь, вот в моменты, когда всё говно мира валится и валится на тебя бесконечным потоком, стать конченой дурой это спасение. Это облегчение. Никак иначе. Я сделала вид, что знаю лишь одно – не могу ходить. Вот и всё.