Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды)

За их, маленькой, ложбинкой лежала большая, окружённая довольно крутыми склонами. На ней, по краям, тускло были видны остатки каких-то фундаментов. Вокруг большой ложбины тоже темнели какие-то камни, росла высокая трава (наверно, на месте бывших грядок и цветников). Но всё это густо заросло довольно уже боль­шим лесом. Лес был тёмным, но там и сям в нём мёртво белели высохшие скелеты бывших садовых деревьев.

Они умерли от глуши и безлюдья и вот белели дальше и ближе, окружали ложбину и подступали к ней. Словно вычурные распятия. Словно десятки безобразных привидений.

Страшно было смотреть на это, и люди уменьшили костёр до маленького огонька, освещавшего только их ложбинку, десяток крестов и плит в их небольшом на­сиженном гнезде.

Обессилевшие, они никуда не в силах были идти, спать не могли тоже и решили кое-как переждать в этом месте ночь.

Говорить тоже никому не хотелось. Только после большой паузы Тумаш сказал:

— Когда жгли их, я всю веру призвал, чтобы исчезли столбы — куда там, чёрта беспятого! Стоят, как стояли. Куда он ведёт нас, Бог?

— Ведёт, — отозвался Иуда. — А куда — не знаю.

— Вперёд, — буркнул Христос. — Под вооруженной охраной, чтобы часом не поворотили, куда не надо.

И вновь долгое молчание. Но Тумашу было очевидно невыносимо. На откосе встала его длинная тень.

— Боже, — с печалью произнёс Фома. — Ну вот я всю веру свою призову. Сотвори чудо. Скажи, что не одна топь перед людьми. Намекни, что не вечно извечное свинство. Подай какое-нибудь знамение.

Он напрягся и бессознательно сжал кулаки. И вдруг... по небу с шипением, разбрасывая искры, промчался огромный огневой метеор. Фома всем задом сел на землю. С маху, как подрубленный.

— Свят, свят, свят

И тут, ещё раньше падения Фомы, вскочил Христос.

— Огонь... — только и успел прохрипеть он. — Ог-гонь.

Неестественно большие глаза с надеждой следили за небесным явлением. Он протянул к нему руки.

Метеор словно остановился над голой грядою далёких холмов. И сразу рассыпался на искры, упавшие вниз и погасшие в темноте.

Медленно опустились руки Христа.

— Небесный камень, — вздохнул он. — Плюнь, Фома. Трясина впереди. О нас давно забыли на небе. Счи­тают, что у нас — рай.

Закутавшись в плащ, он сидел, напоминая огром­ную больную птицу со сломанными крыльями. Весь как живая бесприютность.

Потом начал покачиваться, словно от боли. Потом начал бессвязно говорить:

— Испоганенная, изгаженная земля... Зачем тут быть, чистому?.. Огонёк в темноте... Огонёк в одиноче­стве... Дьяволу отданная... Умереть бы — запрещено... Надо идти и умирать, если дал согласие жить.

Все смотрели на него с ужасом.

— Царство фарисеев... Гробы скрытые, над которы­ми люди ходят и не ведают того... Горе вам, что убиваете посланников... Горе вам, лицемерам... И вам, законни­кам, горе, что налагаете на людей бремена неудобоносимые... Горе вам, что строите усыпальницы пророкам, которых избили отцы ваши.

Лицо у него было таким безнадежным, что Магда­лина вскрикнула:

— Брось... Страшно!

Только тут Юрась словно очнулся. Глядя в землю, глухо вымолвил:

— Простите. Никто из вас не знает, как это тяже­ло, если тебя не понимает никто. Тут и помешаться не­долго. — И добавил с мрачной улыбкой: — Завтра пойду и повешу генерального комиссария. Либо изловчусь и... всю святую церковь. Мне можно. Я теперь — как сума­сшедший. Святой... как его там... Голиаф с медведями на безлюдном острове.

— Брось, милый, — впервые посочувствовала Маг­далина. — Как ты жить будешь?

— А, как живу. Молчи, Магдя.

— Ну хорошо, ну есть злые пастыри злые законники.

И тут внезапно Христос взвился.

— Есть?! Ты добрых среди них поищи! Где они? Смрад сплошной все дела их! Запугали, загадили... Вы тут сидели, а я надписи на памятниках читал! Я их до смерти не забуду! Нету прощения земле, где даже о покойниках так пишут, о тех, про кого врать нельзя... И писали, и хвостом виляли. И всё равно кем-то уничтожена деревня. Кладбище!

Он не знал, что деревню вправду уничтожили за «ересь и непокорность», а место предали проклятию, что ограбили даже могилы, что даже на кладбище разбили все обыкновенные плиты. Но он и знал это. Подсознательной уверенностью души. И рука его тыкала в памятники.

— Во-он. Так на дух человеческий замахнулись, но перед ними и в смерти боятся, кролики.

Он стал на могилу и прочитал:

— «Ради Бога великого ожидаю... Жизнь прослав­лению его отдав, не писал я канонами неутверждённых, неподобающих икон».