Пульс памяти
- Автор: Землянский Анатолий Федорович
- Год: 1979
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- Жанр: Военная проза
Электронная книга - «Пульс памяти». Краткое содержание книги:
Роман «Пульс памяти» построен на своеобразном временном сопоставлении, когда за двое суток пути к могиле, где похоронен погибший в войну солдат, память его сына, ищущего эту могилу, проходит нелегкими дорогами десятилетий, дорогой всей жизни, прослеживая многие и разные человеческие судьбы. Впервые роман был издан «Советским писателем» в 1973 году.
— Посмотрим, — сказал отец. Он подошел к колодцу, начерпал воды и попросил конюха выпустить во двор Короля и Елочку. Конюх открыл загоны, распахнул ворота конюшни. И сразу же во двор рысью выметнулся Король. Со ржанием, дрожа и задыхаясь, он припал к воде.
Елочка вышла из ворот наполовину. Остановилась, понюхала воздух, недоуменно уставилась на людей.
— Это ты так поил? — теряя самообладание, спросил отец. И с силой ударил Утку в лицо. Потом, разъяряясь, ударил второй раз. Пахом испуганно попятился, закрываясь короткой, в растопырку, рукой. Одна скула у него была заметно краснее другой, и, боясь следующего удара, он резко закинул голову, отчего и был виден в эту минуту только его перекошенный, односложно кричащий рот.
«Но… но… но… Без рук… Больно длинными отрастил… За лошадь человека бить…»
Второй раз удар пришелся уже по челюсти и опрокинул Утку на невысокую дворовую изгородь.
Ощутив ее под собой, Пахом Утка с непостижимым проворством перевернулся, упал на четвереньки, юркнул под перекладину и, распрямившись, побежал от бригадного двора к хутору.
А отец пошел к Качанкову, в сельсовет. Пошел гневным, непримиримым, но уже с прокравшимся в сознание чувством вины. Что он скажет Качанкову? Что за лошадиную муку избил человека? «А кто позволил, — спросит председатель, — самовольно суд вершить?»
Но Качанков сказал о другом:
— Нервы, Федор, кажись, сдают у нас. А? — И долго молчал, неотрывно глядя в глаза отцу. Локти на столе, пальцы где-то за ушами, белые от солнца брови вскинуты, лоб морщинисто сужен, серые зрачки ждут ответа.
Отец почувствовал, что вспотел, но глаза не отвел.
— Не нервы тут, Андрей. Коня жалко.
— Я понимаю тебя, но закон запрещает…
— Да кумекаю я об том. Душа не стерпела.
— Душа — она и есть нервы. Теперь вот сам жалеешь небось.
— Да как тебе сказать? Противно.
— Противно, — повторил Качанков. — Со стороны и твой поступок… — Он не договорил и, помолчав, добавил: — Пожалуется — разбирать на Совете тебя будем. Со всей строгостью.
— А чего ждать его жалобы? Я сам пришел.
— Ладно, не ерепенься. Сказать по правде, так и я на твоем месте попримял бы ему скулы. Да только ж… Закон!..
…Доленга Станислав Казимирович, 1915 г. рожд…
Платов Сергей Михайлович, 1913 г. рожд…
Укромин Василий Васильевич, 1919 г. рожд… —
закончился еще один ряд могил.
…Утка не пожаловался.
Но где-то таились «иголки», нетерпеливо, жадно ждали своего часа.
Поворачивая затвор безнадежно проржавевшего обреза, извлеченного из-под рундука, я увидел перед глазами почему-то не наш чердак, а чужой, незнакомый мне, черный и глухой, без того лучика света, при котором я впервые увидел вороненую сталь укороченного ствола и стремительно сильную снаряженность обойм.
Тогда, спеша распеленать находку, я, слой за слоем, снимал с нее сухую и шерсткую мешковину, а в день, когда я вторично нашел обрез, мне думалось, что я, тоже слой за слоем, обнажал уже не отцовскую, а чужую тайну.
Затвор неприятно скрипел, ржавчина на нем ломалась и отскакивала, а мне слышалась пьяная откровенность Захара Вовка.
«Обрезы наши ой как тосковали об ём при Советах…»
Мне отчетливо представились эти тоскующие обрезы там, на чужих, беспросветных чердаках: бессонно холодная человеческая злоба, противоестественно оживающая от прикосновения руки.
А еще на одном чердаке такой же обрез, но его бессонность иная.
Защитная.
К нему не могла потянуться рука, движимая мстительной жаждой убийства.
Наверное, такой была тогда вся Россия: немо, но неуступчиво воюющие обрезы, бессловная пороховая схватка противоположных ожиданий. Чердаки — передний край, и, с одной стороны, они хранители нетерпеливо-утробной ярости, с другой — арсеналы предосторожности.
…Затвор все-таки подчинился мне, я с силой отвел его и поразился живучести оружия: все еще цепким зубом выбрасывателя затвор вырвал из патронника патрон и кинул его к моим ногам.
Обрез, оказывается, был снаряжен по-боевому. И тут только понял я, что в какую-то не простую минуту отец втиснул третью обойму в магазинную коробку. И, возможно, тогда же дослал патрон в патронник.
Мать рассказывала, что после встречи с Василием отец особенно стал беспокойным.
«— Силен германец?
— Силен, ч-черт…»
Наверное, солдатским чутьем отец извлек из слов сына все возможные последствия их сути и принял солдатские же меры предосторожности. А может, прочитал что-то новое в глазах Пахома Утки и Захара Вовка, у которых по мере приближения немцев прибавлялось сочувствующих?