Чулымские повести

— Ну, оболокайся сам. Да сынок… Что они тебе, заплатки. Локотки не вылазят и — ладно. Пимишки надерни, слышь! Сухоньки, как не сухоньки.

После домашней «бани» пили чай. Принес Сережка из кладовки голубичную лепешку, и поплыл над столом тонкий, едва слышный аромат тайги…

Каждую осень Александра натаскивала из болота, что у озера Пожильда, ведер пять-шесть этой голубики. Кабы сахар, так варила бы варенье. Принесет ягоду, переберут ее на столе сыновья, выбросят всякие сорины, наложит она голубику на капустные листы и посадит в нежаркую печь. Хорошо подвянет, подсохнет на поду ягода и лежит без порчи до зимы, а уж зимой-то ее только дай. Хошь вот так, в чай клади, хошь сухомяткой — лучше иной конфеты!

— Хватит, однако, воду-то на ночь буздырить! — добродушно ворчала на сыновей Александра. — А то бесперечь к лохани бегать придется. Бориска, смотри не пусти под себя лыву…

Сережка защитил младшего:

— Когда это было… Все, кончаем, ша!

В свободное время вечерами Александра вязала «частушку». Есть у нее сетенки да плохоньки, сопрели сильно. Летом сдала в сельпо смородину и вот разжилась нитками. Дождаться бы весны, половодья, а там речной елец и чебак на луга, к свежей травке сыпанут — будут они с рыбой!

Иглица у Александры еще отцовская, сделана из кремлевой части дерева — гибкая, прочная, такая это иглица, будто сама ячеи плетет.

Вязала она сетевую дель и, все еще полная того материнского умиления, с каким мыла Бориску, посматривала на ребятишек. Они возились на полу — темновато, и потому подняли свои игрушки на широкую лавку. Играть сегодня на лавке можно: натоплено хорошо, а потом и ветер не задувал в окна.

Взгрустнулось матери, на сыновей глядя. Хоть бы одна покупная игрушка! Покупных не было, и не оттого, что денег на них не доставало. Не привозили те игрушки в поселковый магазин и до войны, а теперь уж какой спрос!

Почти все самоделки у ребят «речные». Оно и понятно: на берегах двух рек растут. Вырезал Сережка из балберы[46] лодки, обласки сколотил из разных бакулок катера, пароходы и баржи, даже «бревна» из прутьев нарезал. Само собой, что была у ребятишек и «шпала».

Скоро надоело братовьям пасти коров, и бабки отправились под лавку, на ночлег. Пасти бы можно и еще, да какой резон, когда Милки-то нет в стаде…

В тихом разговоре вспомнили ребята, что Обь скоро вскроется, что пароход сверху прибежит с баржой и опять старшим ходить на погрузку.

Игра началась в лицах, Сережка изображал мастера Марценюка. Подражая его голосу, надрывно, тонко кричал:

— А ну кончай перекур! Ровней ходи, Лучинина! Спирина, ты как стара корова по трапу ступашь!

— Дождь же прошел, скользко! — жаловался голосом Верки Бориска.

Вот тут с горькой усмешкой на губах и стала следить за игрой сыновей Александра. И услышала она такое, отчего даже дыхание затаила. Да, видно и вправду открывается детям то, что для взрослых за семью печатями. Так, так… А, может, они играли в эту игру раньше, да она не видела, не слышала. Когда же ей надзирать! Придешь домой и вертишься, как сорока на колу, одна управа, другая, третья…

— Выдохлась кадра… Отдышка, шаба-аш! — опять чужим голосом кричал Бориска.

— Слушай, — нашелся Сережка, — давай возить шпалу к барже, скореича дело пойдет.

— Хорошо бы… — вздохнул Бориска, заглядывая под лавку, где лежали бабки. — Коняшек у нас мало, на фронт взяты!

— Тогда давай покатим.

— Как это… На чем покатим?

— А на тюричках! Мы вот так их расставим до самой баржи и — гляди: кладу шпалу на тюрички, толкаю — пошла, пошла-а!

Сережка так быстро все это выпалил, будто кто ему подсказывал за спиной.

Смутно сознавая, что старший говорит дельное, то самое, что приложимо и на заводе, Александра насторожилась еще больше. Интересная игра…

Много у сыновей нитяных катушек. Скопились они еще в довоенную пору. Помнится, сама в детстве ими забавлялась, телеги все мастерила. Разрежешь тот тюричек надвое — вот тебе и два колеса. Вставляй ось, привяжи оглобли и передок готов. Катушки, а их редко кто в поселке выбрасывал, нанижут, бывало, на шпагатину да к стенке, и вешай, скажем, белье. Такие сниски, только с крашеными катушками, в ином бараке по бедности считались даже и за украшение.

«Шпала» из толстой лучины, невдолге одна за другой перекочевывала на «баржу».

«Как это Сережке пришло в голову? — опять недоумевала Александра, лениво вскидывая правую руку с иглицей. Постой, балиндер, эта бревнотаска — то на заводе, что по летам круглый лес из воды тянет… Бегут железные колесики по рельсам, а на толстой оси тех колесиков острые железные же шипы, шипы бревно держат»…

Медленно, осторожно подвигалась мыслью вперед Александра. Месяц остался… А там опять привязывай лоскутовцы через плечо узкую ватную подушку и — таскай, таскай, не задерживай!

Крутились катушки, споро шла у ребят работа. Глядела, глядела Александра на Сережку с Бориской, и все больше крепла в ней радостная мысль, что кончится на заводе та «плечевая» погрузка.

Вот, катушка… Срежь-ка боковые выступы, что держат нитки… Или так: круглое полено, конечно, ошкуренное. Пропусти через сердцевину железный прут, да так, чтобы концы-то прута выдавались и крутились бы в свободных гнездах деревянных боковин. А проще сказать — лестница! Только поперечины толстые, круглые и вертятся. Сбили, сколотили — клади вдвоем шпалу на катки-поперечины и толкай ее к барже. Тяжеловато? А уложи лесенки с наклоном к реке, к барже — нормальный ход!

Кончили ребятишки «погрузку». Честь честью составили со шкипером баржи акт: шпала сдана Госпароходству вовремя и штрафа с завода не причитается — ура-а-а!

— Ну, бригада «ух», что работает за двух, а ест за четырех… Подходи за премией!

Сережка с Бориской рты тотчас разинули: мать в игру ввязалась!

Александра метнулась к ящику, что стоял между кроватью и русской печью, откинула крышку.

— В очередь, в очередь! Кто первый?

— Бориска… — вздохнул Сережка и покорно встал за младшим братом, все еще не веря, что у матери серьезные намерения.

На самом дне ящика в заветном мешочке хранился «на всякий случай» комковой сахар.

Александра на этот раз была щедрой.

— Тебе, Борис Матвеевич, сколько? Кило хватит? Может, два кило?

— За глаза!

Даже запела Александра, она была счастлива.