Чулымские повести

Маленький Баюшев проворно потянулся к ее лицу. Светлые усы его весело топорщились над жесткой мужицкой губой.

Круглолицая Машенька из клетушки мастеров грозила родителю своим нежным пальчиком…

Солнце пряталось за белые холсты высоких облаков, вечер оседал на Причулымье такой же белесой мягкой дымкой.

Александра легко шагала по сыроватому податливому снегу и улыбалась всему: радостное настроение Баюшева передалось ей и будоражило.

Она наварила полный чугун щей, а тот ее ломоть хлеба, что оставался на ужин — весь отдала ребятишкам. Сыновей бы и отчитать, опять они съели свою дневную пайку до ужина, да не попустила сегодня сердцу, уняла досаду. Чай пили снова с голубикой — это всегда праздничным знаком за столом.

— Набивайте свои барабаны! Вы ж у меня рацио-на-ли-за-то-ры! — едва выговорила Александра то мудреное слово, что услышала сегодня от Баюшева и которое она затвердила по дороге домой. — Учись, Серега, как следует! А после в Томск на инженера, слышь? Окончишь, приедешь домой и первая ты голова в поселке…

Вот и коровы уже не было, а все домовой крутеж без конца. За то, за другое ухватилась — в постель легла поздно, ребятишки на полатях уж посапывали носами.

Видно, недолго она спала, потому что сразу ее разбудил этот легкий стук в наличник окна. Полная недоразумения, отдернула задергушку и по лохматой бараньей шапке тотчас узнала Бояркина.

И разом все похолодело внутри Александры.

Вот и началось то, чего так боялась. Вот и принес черт тасканого-го. А как загрохочет да ребят разбудит? Сережка-то уже большенький, сразу смекнет что к чему. Открыть или не открыть… Ну, гадать ей не приходится. Разом, разом отвадить бабника!

Она кинулась в запечье, накинула на голые плечи полушубок и вышла в сени.

Их разделяла легкая дверь.

— Пустила бы, а соседка… — вкрадчивым голосом попросился Ефимчик. — Пусти, чево уж теперь, когда мы родня.

— Ага, родня от старова бродня.[49] — Александра полнилась злом. — Ты думаешь, где пообедал, там и ужин подадут… Проваливай! А не то выйду, так шурану, что и своих не найдешь. У меня силы хватит и на тебя.

— Не пустишь… Не х-хошь… — шипел на крыльце Бояркин. — Стучать буду, людей подыму!

— Уйди, башку раскрою топором! — рванула на себя дверь Александра. В ее руке и в самом деле блеснул колун.

Ефимчик шарахнулся с крыльца.

За его спиной в густой сырости мартовской ночи глохла тяжелая угроза:

— Погоди-и…

В полушубке поверх рубахи, босая, она сидела на лавке у окна и было ей не до сна.

Уже привычно и легко опять выступила навязчивая память, а потом пришло знакомое, навсегда уже мучительное осознание своей оплошности, своего греха. Осознание это усугублялось тем особенным стыдом, что вопреки желанию она уступила греховному позыву своего тела, которое запомнило ту ночь как свой праздник, как желанное утоление, как облегчение от того, что мучило ее особым голодом уже долгих полтора года.