От Голливуда до Белого дома [In My Own Fashion. An Autobiography]

Ну, с этим пунктом я, может быть, немного переборщил. Помню, как Жак Фат[140], мамин приятель, сказал мне: «Дорогой мой, теперь вам следует вернуться и открыть дом моды в Париже. Настоящий дизайнер должен проявить себя в Европе».

«Я так не считаю, — ответил я ему. — Я американский дизайнер, и мое место на Седьмой авеню, а не на авеню Монтень[141]».

Я был не прав, но именно с коммерческой, а не с творческой точки зрения. Половину притягательности Парижа составлял сам город. Какой же байер откажется провести неделю в отеле «Ритц», обедая в лучших ресторанах, когда его ублажают, как особу королевской крови, ведущие модные дома? В такой атмосфере любое их платье покажется прекрасным. Кроме того, мода была одной из важнейших статей экономики во Франции, и государство поддерживало ее экспорт. На показы в Париж съезжались лучшие модели, американские журналы присылали фотографов, журналистов и редакторов для освещения Недели моды.

Сделал я и еще одну ошибку. Элинор Ламберт, самый влиятельный модный обозреватель того времени, предложила мне представлять мои интересы, но я упустил эту возможность. У меня уже был человек, отвечавший за рекламу, Эл Дэвидсон, и я считал, что должен проявлять лояльность по отношению к нему. Это заблуждение дорого мне обошлось, потому что Элинор меня так и не простила.

Благодаря прекрасным продажам и хвалебным отзывам мое присутствие на модном рынке нельзя было игнорировать. Но легенду при жизни из меня тоже не делали; узкий кружок самопровозглашенных экспертов не объявлял меня, задыхаясь от восторга, новым гением моды. Я считал тогда, и до сих пор считаю, что вся поднимаемая ими шумиха часто оказывалась мыльным пузырем и не отражала реального положения вещей. Эти эксперты говорили на каком-то своем птичьем языке и собственным словам придавали большее значение, чем моделям дизайнера. Они продавали моду, как продают произведения искусства, основываясь лишь на мнении немногих посвященных. Баленсиага много лет не допускал прессу к показу своих коллекций, но тем не менее его всегда провозглашали величайшим кутюрье. На каком же основании модная пресса делала эти выводы (возможно, и справедливые), если не видела его коллекций?

Забавно, что каждый сезон тот или иной дизайнер как бы заново открывал для себя женское тело. Из Парижа поступали новости: Диор открыл для себя женскую грудь, или, на следующий год, попу, или ноги. А до этого он их не замечал, что ли?

Возможно, экспертам моды мой стиль ведения презентаций, со всеми этими шуточками, казался неуважительным. В любом случае, я сделал ставку на «типично американское» лет за двадцать до того, как «Америка», «Милан» и «Токио» стали признанными модными центрами.