Гражданская рапсодия. Сломанные души

— Мстислав, а это ты к чему?

— Так, вспомнилось.

Юнкера-артиллеристы выкатили на берег четыре трёхдюймовки — погнутые щиты, выбитые спицы, сползающая краска. Переправлять орудия целиком по давшему осадку льду побоялись, стали разбирать их и перевозить частями на взятых у станичников санях. С последней трёхдюймовкой случилась незадача, сорвали резьбу соединительного болта и никак не могли отвернуть гайку. Бросать орудие было жалко, и кто-то из юнкеров предложил перевезти орудие целиком. Подумали, посудачили — решились. Приделали к колёсам полозья, поволокли. На середине реки лёд подломился. Юнкера ухватились за лафет, за станины, Миончинский упёрся плечом в щит — кое-как выволокли, и бегом, чувствуя, как расходится лёд под ногами, бросились к берегу. Уже с другой стороны долетел громкий облегчительный смех.

— А вот послушайте каламбур, господа, — снова встал в позу Мезерницкий. — Мы верили в бога и служили государю, а ныне государь в плену у безбожников. Каково? — и рассмеялся.

Парфёнов промолчал, лишь хмыкнул неодобрительно, а Толкачёв сказал:

— Кто бы чего не говорил, но бог любит Россию, и если он призвал безбожников, значит, у него есть на то основание.

Он сказал это тихо, словно обращаясь к самому себе, но Мезерницкий живо ухватился за его слова.

— Основание? Какая ерунда! Услышьте себя, Толкачёв: он призвал тех, кто от него отказался. Где логика?

— В божественном не может быть логики, она этому чужда, и если они отказались от бога, это не значит, что бог отказался от них. В конце концов, Мстислав Владимирович, совсем не важно, верит ли человек в бога, важно, верит ли бог в человека. Именно от этого зависит будущее страны.

— Будущее… Хм… Какое будущее? О чём вы? Вот эти жалкие остатки прошлого, — Мезерницкий указал в сторону переправы, — вы называете будущим? Увы, разочарую вас: будущее сейчас за теми, кто входит в Ростов.

— С такими мыслями вам следовало бы вернуться и встать на сторону большевиков. Не сомневаюсь, они вас примут. Только, боюсь, рано или поздно отплатят вам за это свинцовым благословлением.

— А! — Мезерницкий отмахнулся. — Под таким благословлением я живу с четырнадцатого года. Неужели, думаете, испугаюсь?

В разговор вклинилось жужжание — негромкое и дребезжащее, как будто осенняя муха крутилась неподалёку. Оно возникло не вдруг, а планомерно нарастало, приближаясь со стороны Ростова. Его услышали все, но источник звука находился где-то в недосягаемости, за окоёмом. Наконец кто-то из юнкеров поднял руку к небу и воскликнул: