Записанные Пушкиным сказки (II, 483—489) называются часто сказками няни, однако лишь предположительно, по почину П. В. Анненкова, вероятно, думавшего, что, кроме няни Пушкину не от кого было их слушать и записывать. В приведенных дальше указаниях из писем Пушкина в одном прямо говорится, что сказки рассказывает ему няня, в двух других сказочники не названы: могли быть и иные лица. В деревенской глуши 20-х и 30-х годов прошлого века слушание сказок было еще довольно обычным занятием дворянства, и среди дворовой прислуги находились хорошие рассказчики, занимавшие господ своими сказками и россказнями. Об этом свидетельствуют повести Белкина. В них читаем: „Поручил он [Белкин] управление села старой своей ключнице, приобретшей его доверенность искусством рассказывать истории.“[98] (8(1), стр. 60). „Все сказки, которые только могла запомнить клюшница Кириловна, были мне пересказаны“ (8(1), стр. 71). Здесь Пушкин передает бытовое явление, издавна известное. Сказочники и сказочницы в XVIII в. держались при дворах русских цариц (Анна, Елизавета), по свидетельству журнала „Всякая всячина“, в штате слуг старинной помещицы около ее кровати „лежал мужик, который сказки сказывал“ (Забелин. Опыты изучения русских древностей и истории. М., 1873, II, стр. 373). Наш знаменитый хирург Н. И. Пирогов рассказывает в своем дневнике, что осенью 1824 г., не задолго до поступления в Московский университет, он „с наслаждением слушал еще сказки Прасковьи Кириловны, крепостной служанки матери,... мастерской сказочницы“.
Нет сомнения, что Арина Родионовна была выдающаяся сказочница, которая рассказывала художественно и прекрасным русским языком. Поэт сам засвидетельствовал, что он любил слушать одни и те же рассказы. Они нравились ему,
Как песни давние или страницы
Любимой старой книги, в коих знаем,
Какое слово где стоит.
(3(2), стр. 995)
Это любовное слушание сказок няни оставило глубокий след в языке самого поэта. Он употребляет специальные сказочные выражения и формулы в текстах несказочного содержания и в своих письмах:
Моя весна и лето красно
Ушли — за тридевять земель![99]
(„Старик“, 1, стр. 271)
Лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой (Капитанская дочка, гл. II, 8(1), стр. 288). Сказать ли вам сказку про белого быка? (Письмо Дельвигу, 16 ноября 1823 г., 13, стр. 74). И эта беда — не беда (Письмо Погодину, в конце ноября 1830 г., 14, стр. 128). Ваши стихи: вода живая, наши — вода мертвая (Письмо Языкову, 14 апреля 1836 г., 16, стр. 105).
Юношеское влечение поэта к сказке несколько заглохло в первые годы по выходе из лицея. Новая эпоха внимания к русскому сказочному преданию начинается для Пушкина с приездом его в Михайловское.
В первой половине ноября 1824 г. Пушкин пишет брату: „Знаешь ли мои занятия? до обеда пишу записки, обедаю поздно, после обеда езжу верьхом, вечером слушаю сказки — и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма!“ (13, стр. 121). В декабре того же года поэт пишет Д. М. Шварцу: „Соседей около меня мало, я знаком только с одним семейством, и то вижу его довольно редко — целый день верьхом — вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны, вы, кажется, раз ее видели; она единственная моя подруга — и с нею только мне нескучно“ (13, стр. 129). 25 января 1825 г. Пушкин пишет П. А. Вяземскому: „Жду к себе на днях брата и Дельвига — покаместь я один одинешенек; живу недорослем, валяюсь на лежанке и слушаю старые сказки да песни“ (13, стр. 135).
Итак, слушание сказок поэтом в данном случае не временное развлечение, а продолжительное занятие, род интенсивного изучения народного творчества. С этого времени, несомненно, у Пушкина устанавливается — чуждый некоторым литературным деятелям того времени — взгляд на сказку как на значительное художественное создание, мало оцененное и достойное внимательного изучения. Позднее, в апреле 1831 г., он ясно выражает это в письме к Плетневу: „Дмитриев, думая критиковать Жуковского, дал ему прездравый совет. Жуковский, говорил он, в своей деревне заставляет старух себе ноги гладить и рассказывать сказки, и потом перекладывает их в стихи. Предания русские ничуть не уступают в фантастической поэзии преданиям ирландским и германским“ (14, стр. 163).
вернуться
98
„Историями“ называются сказки и в „Недоросле“: Митрофан и Вральман „заставляют себе рассказывать «истории» скотницу Хавронью“ (Действие IV, явл. 8).
