Ранняя осень [Повести и этюды о природе]

За окнами все еще шумел дождь. Он то ослабевал, и тогда капли касались стекла как-то мягко, шелестяще, то барабанил с прежней исступленной злостью.

Степка повторила уже настойчивее:

— Артем… я-то знаю — ты не спишь!

И, помедлив чуть, прибавила:

— Ты на меня не сердишься?

— Что ты сказала? — переспросил Артем, поднимая голову.

— Я сказала: ты на меня не сердишься?

— А за что? За что я на тебя должен сердиться, Степа?

— Не знаю… ты какой-то… сам не свой был эти дни. И я подумала…

— Тебе… просто показалось, — как можно спокойнее проговорил Артем. Минуту спустя, повернувшись на спину, он прибавил: — Говорят, под дождь сладко спится… а вот мы с тобой, полуночники, мы…

Перебивая Артема, Степка сказала:

— Можешь ответить мне еще на один вопрос… только тоже по-честному? Слышь, Артем, только по-честному!

Вдруг на краю поляны глухо, по-таежному, зароптали сосны. А еще через мгновение в стену избы будто с размаху долбанули бревном. От этого оглушающего удара жалобно тенькнули стаканы в посудном шкафчике за подтопком.

— Ой! — вскрикнула переполошенно Степка. — Артем, кто там?

— Ветер… лед на Волге ломает.

— Так рано?

«Ударит или не ударит еще? — думал в это время Артем, напряженно прислушиваясь к замирающему где-то вдали гулу, точно там, вдали, обрушилась в пропасть снежная лавина. — Нет, не ударит. В горах теперь гуляет, буян».

Утихомирился дождь, умчался в Жигулевские отроги злобствующий ветер, и Старый кордон уже окутывала ненадежная тишина — липкая, вязкая.

— Все говорят — а сколько книг про то написано! — первая любовь… первая любовь! — торопливо как-то заговорила Степка, словно боялась и этой ненадежной тишины, и еще чего-то более страшного. — А что это такое: первая любовь? Самая что ни на есть первая?

Показалось Артему: Степка, сбросив с себя одеяло, сидит на тахте, сиротливо поджав к подбородку колени.

А она, переведя дух, все так же скороговоркой сыпала:

— Скажи, Артем, у тебя она была, это первая любовь? Только по-честному: была или не была?.. Ну, что же ты молчишь, Артем?

Артем рассмеялся, сам не зная, что с ним.

— Она у всех бывает, Степа, эта первая… самая первая любовь. По-разному, но у всех. — Артем помешкал. — Да, у всех, наверно… К тебе, Степа, она еще не приходила? А?

Скрытная Степка вдруг усмехнулась.

— Ишь, какой хитрый! Так я тебе и скажу!

— Зачем же ты меня выспрашиваешь?

— Не хочешь — не рассказывай.

— Нет уж, теперь я назло тебе расскажу, — невесело проворчал Артем, взбивая подушку. — И если б речист был, до утра тебя мучил: все говорил и говорил бы!

— А когда это пришло к тебе, Артем? — не выдерживая характера, с дрожью в голосе проговорила Степка. — Ты еще тогда учился?

— Да. В девятом классе. — Артем долго молчал. — Был первый день занятий. Вхожу в класс, а она навстречу: «Скажи, мальчик, кто у вас староста?» Кургузая, толстая такая… ни дать ни взять — воробьиха раскурунилась. «А тебе чего? — сердито отвечаю. — Я староста!» Она опять: «Меня директор в ваш класс прислал. Я новенькая». В то утро я был не в духе — дома отец за какое-то баловство нотацию ремнем прочитал. Да и вообще я с девчонками сквозь зубы всегда разговаривал. Ну, и ей, этой большеглазой толстушке, тоже… «Садись, — говорю. — Мне-то что! У нас три парты пустуют». И прошел к окну. Даже не спросил, как ее зовут. До самых зимних каникул и словом с ней не перекинулся. А вот на зимние каникулы… и началось это.