Ранняя осень [Повести и этюды о природе]

Подбежал разгоряченно веселый, счастливый Игошка. В охапке он притащил неуклюжего, большелапого Бутуза.

— Знаешь, он меня уже любит! — возбужденно кричал Игошка, нежно и преданно глядя Артему в лицо. — У меня… у меня никогда в жизни такого кобеля не было!

— Игнатий! Ну как ты разговариваешь со старшими? — назидательно проговорила Катя.

Игошка досадливо повел острым плечом. И все так же возбужденно, захлебываясь, протараторил:

— А мы пойдем с тобой куда-нибудь? Я не забыл: ты обещал мне ручей показать. Заветный. Покажешь?

— Покажу, — кивнул Артем. И посмотрел на сияющего Игошку тоже нежно и ласково. — Чуток попозже.

Игошка, круто повернувшись, помчался к своей тачке, брошенной им у снежного прожелтевшего бугорка.

— Он у меня совсем от рук отбился. — Катя покусала губы. — На днях, Артем, мы уезжаем. Вначале в Самарск на недельку, к тетушке. Оставлю у нее Игошку. Она с ним умеет ладить. Это тетушка придумала мальчишке такое несуразное деревенское имя. Да, Артем, давно все собиралась сказать вам… и все забывала: у вас красивое имя. Такое звучное и… и, я бы добавила гордое.

— Красивое, говорите? — не сразу переспросил Артем, следя сощуренными глазами за непоседливым Игошкой, штурмующим рыхлую снежную горку. — С этим именем связана одна семейная история.

Он достал из кармана ватника пачку сигарет. Подержал-подержал на ладони, водя ногтем большого пальца по шафранному табачному листику, нарисованному в нижнем правом углу коробки, да и опять сунул ее в карман. Заговорил с трудом, путано, издалека, с излишними подробностями, желая лишь одного — как бы оттянуть на какое-то время неминуемое прощание с Катей.

— Летом тридцать пятого года, сказывал мне отец, по Волге, с верховья, сплывал на плотовской лодке один московский писатель. У нас в Жигулях, на острове Шалыга, он сделал остановку. Поставил палатку и рыбалил себе, красотой наслаждался, книгу новую обдумывал. Отец и его приятель — Антипыч — как-то в ночь с бредешком на остров пересунулись в лодчонке. Там и познакомились с приезжим. Николаем Ивановичем Кочкуровым звали-величали писателя. Он моему отцу даже книгу свою подарил. С надписью. Только надпись ту теперь не прочтешь… Восемь годков книга пролежала в земле. Ну, и попортилась малость.

— Кучкуров, говорите? — Катя наморщила лоб. — Что-то не слышала про такого писателя.

— А он другим именем подписывал свои книги. Вот так: Артем Веселый. Когда в том же тридцать пятом, ближе к осени, появился на свет я, отец с матерью назвали меня Артемом. «Души большой русской был человек Артем Иванович, — сказал мне отец, с войны вернувшись. — Большой души и таланта большого». Тогда-то вот, в сорок пятом, отец и откопал из потайного местечка жестяную банку, в которой «Гуляй Волга» Артема Веселого от недоброго глаза хоронилась. Его самого-то еще в тридцать седьмом… В тот год не стало. — Артем вздохнул. — Извините, Катя… за скучнейшую эту историйку.