Изгой

– Он что дурак? Князья и бояре людишками сильны, кои в их крепости обретаются. Юродивый, может быть?!

– Не знаю, княже, – Нащокин поклонился, искательно смотря в глаза воеводы. Но твердым тоном отверг предположение:

– Только не думаю! Мыслю, крамола это – как можно вольность такую объявлять?! Еще ходил оный князек ляшский на татар в поход, полон и обоз богатый у крымчаков отбил, побил нехристей там бессчетно. И все добро с людьми в Галич отвел. И там с казаками дуванил. А невольников освобожденных по домам не распустил.

Ромодановский поморщился – ладно бы воровские казаки так себя вели, запорожцы и донцы. Но князю заниматься присвоением добра несчастных невольников не к лицу. Либо от бедности он это сделал, от безысходности, но все равно для чести княжеской ущерб.

Хотя какой из него князь?!

Одно слово – самозванец!

Или изгой бесполезный!

– Отправь подьячих для расспроса со всем тщанием – кого в сем самозванном княжестве Галицком невольно держат, и к родным селениям не отпускают! Оных сыскать и по доброй воле за счет князька по домам отправить не мешкая! Дам казаков слободских, чтобы в дороге ничего не вышло, могут татары шалить.

– Отправлю немедленно, княже, – Нащокин поклонился в пояс, и промолвил, переминаясь с ноги на ногу. – Беглых еще бы сыскать, не может он их не принимать.

– А велико ли его Галицкое «княжество»?

– По южному берега Донца владения, и по всем рекам Торецким, княже. А дозволено ему лишь беглецов из правобережья принимать, селить их не воспрещается. Оный князек в приказ отписку отправил, что беглых из московского царства у него в Галицком княжестве никого нет, и этим летом таковых не принимали. А за прежние времена не ведает, ибо тогда во владениях своих не жил.