Последний подарок Потемкина [litres]

Соломон Моисеевич пожевал губами и сказал осторожно:

– У меня не сложилось определенного мнения… Глаза какие-то странные…

– Глаза и вправду дурные, да ладно, хер с ними, с глазами, меня там уже экспедиторы ждут. Он сгреб Сенькин сверток своей лапой и сунул в карман ученого по цацкам Соркина. Отнесешь в яму на Мальцевском. Отдашь асмодею Кузе. Пусть прогонит на ацетон.

И, не глядя на Сеньку, приказал:

– Раиса, дай духарику расфасовку муки, цихнара пачку, банку сгухи, спичек пару коробков и кусман хозяйки. Все, сеанс окончен. Целоваться необязательно.

И направился было к дверному проему, но Сенька, сам не веря звуку своего голоса, сказал тихо, но твердо:

– Вы ещё хлеб упомянули, помните? Буханку…

Все это время его мозг судорожно пытался перевести на нормальный язык, все нюансы блатной терминологии, с которой он был знаком весьма поверхностно.

Жесткие пальцы сжали ему кадык. Из рыжих глаз глянуло Зло. Настоящее, без шуток… Похожее на то, что он видел пару месяцев назад в Таврическом.

– Слушай сюда, ты, набор костей и банка гноя, – воняя сложной смесью прокуренных бронхов, гнилью зубов и чего-то неправильно переваренного или непереваренного вообще, прошептал ему в лицо Подсолнух, – ещё одна майса, и порву, как чарлик резиновую грелку…

И уже в дверях бросил Райке:

– Саватейку ржаного за кураж дай ему и балясины-отвесь какой-нибудь. И добавил, уже уходя, обращаясь к Сеньке на абсолютно нормальном, грамматически правильном, языке: – А ты парень подходящий, заходи, когда захочешь настоящим делом заняться. Человека из тебя сработаю…

Когда, прикрывая килограммовый кулек с мукой отворотами пальто и придерживая карманы, набитые чаем, мылом и спичками, он вышел на улицу, всё его существо ликовало от мысли, что сейчас, вот прямо сейчас, он принесет домой сытость. Пусть ненадолго, хоть на пару недель. Но эти две недели все они: мама, тетя Фая, Эдик и маленькая Таня будут засыпать с этим волшебным чувством. Чувством сытости. Эта эйфория быстро прошла, уступив место тревоге, как только Сенька заметил пытливый взгляд первого попавшегося ему навстречу прохожего с желтым блокадным лицом. И, хоть он благоразумно запихал хлеб в валенки, предварительно разломав буханку на две части, а балясину – небольшой шмат сала – положил в нагрудный карман, вид его фигуры с явно выпирающими карманами, похоже, вызывал подозрение. Больше всего хлопот доставляла банка сгущенки – сгухи, которую, он схоронил в штанах. Холодная банка елозила по всей мотне, вызывая непонятные ощущения, и здорово замедляла скорость передвижения. Шагов через пять-шесть Сенька вроде как приспособился и медленно, враскорячку, побрел, широко и бережно расставляя ноги, как пьяный матрос, сошедший на берег.

– Эй, как тебя, погоди! – раздался сзади окрик. Райка, в наспех наброшенном на плечи ватнике, быстро подошла к нему. – На вот, возьми, мамке отдай. Скажи, тетя Рая, передает поклон. – В руках у нее была плитка шоколада «Золотой Якорь».