Реактор. Черная быль

Подошли к строгановской «Волге» и в замешательстве остановились – вчетвером разместиться на заднем сиденье было сложновато.

– Геннадий Семенович, а давайте я нашу «скорую» вызову, мы на ней поедем, ну вроде мы больных сопровождаем, – предложил Караханов.

Левин еще ничего не успел ответить, как Телятников воскликнул:

– Нет уж, мне «скорых» на всю жизнь хватило.

В этот момент от подъезда больницы отъезжал «жигуль». Предприимчивый Игорь Гургенович метнулся к водителю, враз договорился. На двух машинах подъехали к дому. Гелий было удивился, когда, не доставая своих ключей, мама позвонила в дверной звонок. Но дверь мгновенно распахнулась, и гости застыли в ошеломлении. Перед ними, улыбаясь, стоял собственной персоной не кто иной, как сошедший с портрета знаменитый французский романист Оноре де Бальзак – адвокат Евгений Петрович Данилов.

– О! Да нас, Петровичей, здесь сегодня аж целых трое, – балагурил адвокат, познакомившись с Телятниковым, – два Леонида Петровича и я, Евгений Петрович. Я сажусь между вами и загадываю желание.

– Пока женщины будут накрывать на стол, Гелий и Леонид Петрович успеют душ принять, – распорядилась мама Лара.

Гелий хотел проводить гостя в ванную, но Телятников, обращаясь к его матери, спросил:

– Лариса Аркадьевна, а можно мне в Киев позвонить? На одну минуточку.

– Леонид Петрович, ну что вы спрашиваете? – всплеснула руками мама Лара. – Звоните и разговаривайте без всякого стеснения, сколько вам надо.

Гелий вышел из ванной посвежевший, бодрый. Все расселись у стола, но не начинали, ждали появления Телятникова. Он вышел через несколько минут, переодевшись в присланный ему из Киева парадный мундир подполковника с золотой медалью Героя Советского Союза. Увидев мундир друга, Гелий метнулся в спальню, достал из шкафа пиджак отца, и, как тот ни сопротивлялся, все дружно настояли, чтобы он его надел.

– Вот это да, вот это я понимаю! – не сдержавшись, ахнул от восторга Телятников. На костюме академика сияли две звезды Героя Социалистического Труда, две лауреатские медали, множество других наград.

Импульсивный Игорь Гургенович стал настаивать на общем снимке, уверяя, что второго такого случая в жизни не представится. Гелий принес из своей комнаты фотоаппарат – благо в нем была заряжена пленка. Наконец уселись, вызвавшийся быть тамадой  («Застолье без тамады – пьянка!») Караханов хотел провозгласить первый тост за выздоровевших. Но Гелий решительно его оборвал. С наполненной рюмкой подошел к портрету Анны Яковлевны с черной ленточкой в уголке, сказал коротко: «За маму Аню. Светлая ей память». Все поднялись.

Потом, также стоя, выпили за всех тех чернобыльцев, что погибли на этой войне, где не прозвучало ни единого выстрела.Но грусть уступила место веселью, чему в немалой степени способствовал остроумный тамада. И так им всем хорошо было в тот вечер, в этом по-теплому гостеприимном доме! И пьянели они не от вина, а от улыбок, от ощущения того, что самое страшное позади и впереди всех ждет жизнь прекрасная и безоблачная. Ни о чем ином в тот вечер думать просто не хотелось.